Отрочество

Пожилая усатая служанка проводила меня в небольшую спаленку, по-восточному пышную и поразительно безвкусно обставленную. А! Перина мягкая, клопов нет, а остальное – вкусовщина! Спа-ать…

Пять минут четвёртого меня безжалостно растолкали через служанку, подали кофе и умыться, да напомнили дорогу в нужник.

– В здравом уме и ясной памяти, – чуть зевая, кивнул я дяде Фиме, поджидающему меня в кабинете.

– Отчёт, – он положил на стол небольшую папку, и освободил место, отсев сбоку, – мы всё-таки компаньоны, и ты должен понимать, откуда и как мы добываем средства по твоей идее.

Бумаги написаны именно што для дилетанта. Никаких имён и всего такого, а просто – организации, к которым они применили метод, насколько он там вообще применим, и – деньги вообще, ну и моя доля в частности.

Полистал с умным видом, не ленясь задавать вопросы. Общее понимание ситуации появилось, а по части правдоподобности всё равно не проверить.

Врёт? Я глянул на дядю Фиму, в его лучащиеся честностью глаза, широко распахнутые, почти не мигающие. На лицо праведного человека. На руки, лежащие на коленях ладонями вверх и всю такую открытую-преоткрытую позу.

Безусловно! Но непохоже, што больше чем в два раза.

– Дядя Фима! Я не жадный! Но заглядывая вдаль, так скажу: зачем мне… это? – трясу пачкой бумаг, – Настоящие давай!

Бляйшман пожевал губами, потом хмыкнул – неожиданно весело и дружелюбно.

– Ты таки точно из наших! – убеждённо сказал он, на што я только пожал плечами.

– Вот… – пару часов спустя я отодвинул бумаги и прекратил расспросы, – теперь похоже на правду. Деньги…

Вопрос подвис в воздухе.

– … будут на твоём счету уже завтра, – лучась гордостью, ответил он.

– Ты таки не обижаешься? – поинтересовался он, приобняв меня за плечи и ведя к столовой.

– За што? Ничего личного, только бизнес! Но! – я остановился, ткнув пальцем в упругое пузо, – Мине не нравится тратить нервы и время на такие глупости!

– Есть, – шевелю пальцами, – схемы… Интересные! Но, дядя Фима! Утром – деньги, а вечером – схемы[3 - Утром деньги, вечером стулья – популярная фраза из романа «Двенадцать стульев», которую произнес монтёр Мечников во время «торга» с Остапом Бендером.

Бляйшман часто заморгал, и неожиданно вытащил носовой платок, трубно высморкавшись.