Отрочество

И кто его осудит, если он порыбачит в ночь у турецких берегов, а с утра продаст наловленное на рынках Стамбула?

– Зови меня дядя Хаим, – встав с дырявой бочки, щербато улыбнулся долговязый мужчина лет пятидесяти, двинув огромным кадыком на плохо выбритой шее, – племянник Шломо.

В голосе нескрываемое ехидство, но доброжелательное вполне, только чуть отстранённое. Служебное такое.

Заулыбался в ответ, и по дороге к причалу начал разговор на идише вперемешку с одесским. У дядюшки только бровь так – раз! И вверх.

Поддержал разговор, и вроде как и ничего такого, но сразу – будто признал. Шаги свои аистиные чуть придержал, голову чуть ко мне довернул.

«– Язык как маркер свой-чужой».

А? Из подсознания с некоторым запозданием вылезли объяснялки.

Такой себе разговор, што вроде и ни о чём, если со стороны, но легенда проговаривается. Штоб если вдруг што, то не потеряюсь при вопросах о дядюшке. Не так штобы и нужно для перевозчика, но внушает! Серьёзный подход.

За разговорами и дошли потихонечку до фелюки, стоящей у причала.

– Моше, – коротко представился он, деловито сморкнувшись за борт, и больше не обращая на меня никакого внимания.

– Ахарай[1 - Боевой кличь иудеев. На иврите «за мной»!Здесь ГГ намекает, что «дядюшка» не столько контрабандист, сколько боевик.], да? – поинтересовался я, понаблюдав за плавными, тигриными движениями отца и сына. Не простые морячки, ох и непростые…

– Хм, – дядя Хаим с интересом глянул на меня, не прекращая работать с парусами.

– И это тоже, – сказал он после долгого молчания, выведя наконец судно в открытое море, – и это тоже…

Он замолк надолго, погрузившись в какие-то свои мысли. Несколько раз только поглядел на меня с прищуром, и молчанка. Потом снова разговорились, но так себе, ни о чём на одесском вперемешку с идишем.

Моше в основном отмалчивался, отвечая иногда односложно на вопросы отца. Такой себе молчун с нехорошим прищуром, от которого хочется держаться подальше.

Причалили две суток спустя, ранним утром, неподалёку от Галатского моста, у рыбного рынка Каракёй. Помог временной родне пришвартовать фелюку, и с превеликим облегчением ступил-таки на берег, щурясь воспалёнными глазами.

Ветер, солнце впополаме с водными бликами, солёные брызги, да бессонная ночь – вот и результат! И морда лица обгоревшая, хотя казалось бы, успел загореть. А оказалось, што только казалось.