Без Отечества…

Впрочем, плевать! Есть сухое бельё, тёплые подштанники и даже свитер плотной норвежкой вязки, и я, не теряя времени даром, начинаю переодеваться, вытряхивая на пол пули. Выбрав сухое место, срываю сырую одежду и кидаю её на ржавый металл, чтобы хоть как-то просушить.

Дрожа всем телом, наскоро обтираюсь простреленными подштанниками и сорочками, приобретающими вид заслуженных половых тряпок. Ещё одна сорочка…

Но уже колотит дрожь, и я быстро одеваюсь, стоя босыми ногами на ворохе испорченного белья. Надеваю две пары шерстяных носков и снова вбиваю ноги в сырые ботинки.

Но сухо! А ещё – почти тепло, хотя дрожь никак не проходит, и это мне решительно не нравится! Состояние полуобморочное, хочется лечь и не вставать, болит горло и ломит не только мышцы, но и суставы, а голову начинает сжимать металлический обруч, предвестник грядущей мигрени.

Датчане тоже переодеваются, меняют носки и выжимают мокрую одежду – кому есть во что переодеться.

Ганс, рыжебородый здоровяк из Ютландии, движется медленно, как сонная муха, оберегая раненый бок, перемотанный чёрт те чем на скорую руку.

– Давай-ка я гляну, что там у тебя с раной, – предлагаю я, и не дожидаясь ответа, начинаю развязывать грязный, пропитанный кровью узел, – Присядь… Густав, кинь моё пальто на ту кучу досок! Садись.

Ганс покорен и вял, бледно и как-то безнадёжно улыбается, усаживаясь на пальто.

– Соображаешь? – интересуется Олаф, ковыряя в носу грязным пальцем.

– Немного, – отвечаю рассеяно, рассматривая рану. Сама по себе она не опасная, пуля всего лишь прочертила длинную кровавую борозду аккурат под нижними рёбрами. Если бы ютландцу сразу оказали первую помощь, то при должном уходе он забыл бы о ранении недельки через две. А сейчас…

– … спиртное есть? – интересуюсь я, выбирая среди своих простреленных рубах те, что почище, – Рану промыть.

– Да и не только, – хрипит кто-то из датчан, и мне передают бутылку дешёвого, но крепкого картофельного пойла. Протираю алкоголем руки, затем осторожно промываю рану и как могу прочищаю её, и при этом действе Ганс уплывает в страну грёз и мечтаний, но что характерно – молча.

– Ну как? – кусая ус, оперевшись бедром о станину раскуроченного станка, спрашивает Густав.