Африканская тетрадь. Или по дороге в Париж

Дом полон гостей: к Ольге пришла подружка с младшим братом, а к родителям – Семья Маненковых в полном составе из трёх человек.

Моя совесть была чиста перед Дедом Морозом. В табеле ни одной тройки и даже появились две пятёрки: по математике и пению.

Я настолько рьяно взялся за учебники, что меня пришлось остепенять: вместо восьми строк из Пушкина, я выучил одним махом всё вступление к Евгению Онегину, просто обалдев от благородных созвучий.

Этот факт остался известен лишь мне, поскольку Раиса Ивановна, моя первая учительница, слушая как я восторженно тараторю «Мороз и солнце – день чудесный», грубо оборвалА меня уже на двадцатой строчке:

– Нестеренко, я сказала восемь строк выучить! Иди за парту!

С того момента и до конца школьных дней меня будет раздражать всё, что связано с поэзией… Однако, нет худа без добра.

У сестры на книжной полке я обнаружил сборники Александра Грина и Куприна. Зурбаган и Листригоны стали моими средами виртуального обитания. И однажды я был удалён из класса за невыученное четверостишие Некрасова, т. к. по уши зачитался «Алыми парусами». Моя судьба моряка определялась в те далёкие дни непослушания.

Стоило вырваться из-под пресса первой училки, как я стал учиться не только лучше, но и с удовольствием. Видимо, в основу такого обращения со мной у этой молодой преподавательницы легла подстраховочная неприязнь к детям «врагов народа».

Однако, не будем о грустном. Ведь новогодняя ёлка как живое существо уже готова подпевать нашему хороводу, сияя всеми шарами и лампочками.

– В лесу родилась ёлочка, в лесу она росла…

– Что-то пуанты снегурочки уж больно мне знакомы. Я в матросском костюме, двигаясь по кругу, продолжаю анализировать.

– А у Деда Мороза глаза папины! А у снегурочки – пуанты Олины! – наконец, остановив хоровод, во всеуслышание заявляю я.

У меня трясутся губы и я теряю самоконтроль.

– Вася, но это же игра! – мой последний идол – Дед Мороз – утешая меня, рушит все мои мечты и надежды на волшебство в этом мире.

– Так я же только щёки накрасила, а ты меня лишь по пуантам узнал – улыбается сестричка. Ты что, до сих пор думаешь, что всё по-настоящему?

Ты уже большой мальчик.

– Ничего я не думаю! – Вы все здесь ненастоящие! – я изо всей силы вырываюсь из глумящегося над моей верой хоровода.

Туалет у нас не в доме, а за углом времянки, в огороде. Не включая свет уличного фонаря, прячусь в интимном помещении. Меня душат слёзы и я даю им волю – благо нет свидетелей.