Палач, скрипачка и дракон

Аргенто тогда долго с ними разговаривал, что-то объяснял про какого-то дракона – Рокко так толком ничего и не понял, его постоянно отгоняли.

Уже на следующий год все ощутимо наладилось. Девушки повеселели и, как потом сообразил повзрослевший Рокко, отбросили всякие мысли о монастыре. А у Фабиано стали получаться перемещения других желающих, чем он бывал очень доволен. Пожалуй, увидеть Фабиано довольным можно лишь раз в году – первого января, когда очередная «возлюбленная Дио» отправлялась в монастырь.

– Ты чего в подушку пялишься, дуралей? – грянул над ухом Аргенто.

Рокко спохватился, что и впрямь застыл, глядя в заткнутое подушкой окно.

– Задумался, – сообщил он.

– Врет и не краснеет!

Повернувшись, Рокко исправил оплошность – покраснел. Но не от вранья. Колдун стоял, уперев руки в бока и выпрямившись во весь немалый рост, а на нем, смеясь, висели все три девицы, успевшие поскидывать лишние, на их взгляд, предметы одежды на пол.

– Праздновать! – хором потребовали они. – Давай скорее праздновать, противный колдун!

– Идем-идем, дорогие мои, – усмехнулся в ответ Аргенто.

– Да-да, отвар от бодуна, помню! – Рокко помахал бутылкой со святой водой.

– Это успеешь. Глянь, снегу-то неплохо подвалило. Сходи, что ли, каток людям заколдуй. Уж с водой-то управишься, неуч криворукий?

– Оно нам надо? – поморщился Рокко.

– А то нет? Нас, колдунов, должны бояться очень и любить немножко. Страху-то мы прилично нагоняем, но иногда надо и добро творить.

– Аргенто! – воскликнула Аврора Донатони. – Не смей ругать мальчика! Он такой красивый.

– Такой хороший! – подхватила Камилла Миланесе. А Лукреция Агостино, тряхнув волосами, которые колыхнулись, подобно волнам, подмигнула Рокко:

– Ты приходи потом, как этот старый развратник захрапит.

– Я те поиграю! – Аргенто тряхнул левой рукой, на которой висела Лукреция. – Ишь, игривая! Неча мне ученика с толку сбивать. Ты со мной сперва наиграйся – первая же в небытие запросишься.

Рокко проводил взглядом облепленного смеющимися девушками колдуна и покачал головой. Отчего так вдруг тяжко на сердце? Ах, да, Энрика… Н-да, неприятно получилось. Надо было вовсе молчать, не затевать разговора того дурацкого.