S-T-I-K-S. Нафаня

Шоу для меня никто бы не стал разыгрывать, так что всё, что тогда говорилось в отношении меня, стоило принимать на веру. Хоть и с трудом получается это делать, но, похоже, меня не только буцкали все эти дни, но и провели какой-то эксперимент, и в итоге я, типа, целителем стал, смогу людей наложением рук лечить и воду как-то там заряжать, чуть ли не освящать её.

– Мать-мать-мать! – сорвал я крышку со стаканчика и в пару глотков его опустошил, благо он снова не горячий был. – Сегодня же меня должны начинать как-то эмоционально подготавливать, – вспомнились мне распоряжения профессора.

Я бросил пустой стакан на поднос и подошёл к стеклянной стене, за которой Пурген обитал. Я смотрел на отражение, видел там своё обычное, никем не разукрашенное лицо и думал, увижу ли я его снова через десять дней или в стекле будет кто-то вроде соседа отображаться?

Настроение, поднявшееся из-за хорошего самочувствия, рухнуло вниз, и я со страхом стал ожидать тех, кто там придёт меня эмоционально настраивать.

– Дождался, мать вашу! Как же больно. – Вечером я пытался подняться с пола под хохот Котыча, стена к которому была поднята, и он наблюдал весь процесс моей «настройки».

После нескольких неудачных попыток я решил пока не дёргаться, а полежать и подумать, не обращая внимания на придурка, продолжающего поливать меня оскорблениями.

Что именно эти твари бронированные имели в виду, когда метелили меня и приговаривали, чтоб я не просто захотел, а Возжелал – именно так, с большой буквы возжелал, – чтобы их удары не наносили мне никакого урона? Как это?

За последующие десять дней я так и не смог в этом разобраться. Били меня нежно – ни разу кровь не пустили – но со знанием дела: очень и очень больно. Но вот со своими настройками они промахнулись, и боль эта у меня всё чаще начала ассоциироваться не с их словами, а со смехом Котыча, которого я, вот тут уж точно, возжелал, как они и хотели.

Возжелал убить!

* * *

К концу десятидневного срока я уже ничего не желал, меня накрыла полная апатия.

– Встать!

Несмотря на то что от вчерашних вечерних побоев не осталось и следа, вставал я медленно и неохотно. Голова за эти дни до такой степени отупела, что там даже мысли с трудом ворочались.