Лицедей

– По какой такой причине мне не дают играть Гамлета, Хлестакова и Чацкого? – кричал он в кабинете директора театра Килкина, – Я, ежели вы помните, единственный заслуженный в Ж…! Антушкин рядом со мной – тьфу! Плюнь и разотри!

– Посмотри на себя в зеркало, – говорил Килкин, издали похожий на быка, – Какой ты, к дьяволу, Гамлет?

– Что вы понимаете в Гамлете? – словно тореадор, Лукьянов втыкал в быка рапиры. – Мне лично Табаков прислал письмо с пожеланиями! Лич-но!

Это был ловкий укол, бык заворочался, пуская из ноздрей сизый дым.

– Хорошо, я подумаю, – пообещал Килкин, кладя искусанную трубку на том Станиславского. – А пока иди, у меня от твоей трескотни в животе бурчит.

Торжествующий Лукьянов вышел из кабинета Килкина, радостно потирая руки.

К вечеру в театре произошли перестановки. Лукьянов занял вожделенное место, на его место поднялся Корытников, Корытникова заменил Чавкадзе, Чавкадзе – Степушкин. Ну а Степушкин произносил сакраментальное: «Господа, кушать подано».

Таким не особо замысловатым образом следа от Антушкина Сергея Леопольдовича в Ж… не осталось. Вы скажете – а память, память людская? И будете совершенно правы.

2

Совсем скоро обновившаяся труппа призвала ж…цев на премьерную постановку «Ангела смерти» – драмы жизнелюба Килкина. Накануне директор театра не находил себе места, метался, скурил все сигареты в доме, незаслуженно оскорбил свою жену Аллу Юрьевну, обозвав ее старухой, несколько раз прикладывался к заповедным запасам водки.

Особо почему-то волновал новенький – осетин Крамов – роль у него была крошечная, но – ключевая. В самом конце пьесы, перед занавесом, когда на сцене собираются почти все герои, он выскакивает с дуэльным пистолетом и с криком: «Умрите, ироды!» стреляет.

Килкин лично репетировал с Крамовым до собственного исступления, а добиться подобного от осетина так и не смог. Но делать было нечего – дело было вечером, накануне премьеры.

Основательно опустошив заповедные запасы, Килкин улегся спать, заткнув уши ватой и надев на голову колпак.