Четыре дня

– Расскажите, что вас привело ко мне?

Холодный, совершенно безжизненный женский голос, струящийся откуда-то из самых недр человеческой души, из глубины гортани… Голос отчаяния. От него становилось тяжело: окутывала какая-то безысходность. Точнее, так: здесь говорила боль, в нем чувствовались металлические ноты.

А каково мужу с ней жить? Да, точно. Он забился в угол. Поза как будто показывает, что он снова хочет захлопнуть двери в свой внутренний мир, как двустворчатый моллюск свою раковину…

– Наверно, это мужу надо к вам.

– Константин, а вы как думаете? Для чего вы здесь?

Голос из раковины. Он такой, как и должен быть у отшельника, рокочущий, бархатный, с перекатами, только подрагивание нижней губы и опущенные плечи выдают истинные эмоции…

– Да, я не умею разговаривать, вот так, как она хочет. Не умею и не могу.

Я молча слушаю, киваю.

– И вообще нет смысла говорить.

– А кто в вашем детстве больше молчал, можете вспомнить? – спросила я.

– Мы выросли с мамой, папы не было. А мама постоянно ничего не говорила. Так что, да. У меня так всегда в детстве было, – вспомнил Константин.

– Расскажите ещё немного об этом, пожалуйста, – добавила я.

– Если где-то ошибался, то не разговаривала, потому что наказывала нас молчанием. Но так, если в общем… Не приучен обсуждать, скажем так. Наверно, оттуда моя такая… неприязнь к разговорам.

Он поднял глаза на меня и улыбнулся уголком рта, как будто сочувствовал мне. «Идти в терапию сразу с порога? Ради Бога, ну что я так растерялась?», – подумала я.

– Инна, что вы чувствуете, когда ваш супруг говорит это?

– Да я понимаю всё…

Обреченность на лице и грустные впадинки на щеках делали её старше, ирония Творца: чем человек несчастнее, тем отчетливее проступает его возраст.

– А когда вы все понимаете… Какое это чувство?

– Жалось, сострадание.

– Жалость к кому?

– К нему… И к себе – если честно.

– Давайте честно. Мы же здесь собрались именно для этого. Каждый может позволить себе говорить открыто – настолько, насколько он готов.

Слезы на глазах женщины выступили незаметно, тихо. Как будто она не привыкла, чтобы их кто-то видел. Тихо плакать так, как будто ничего не происходит, и никто не замечает её слез, а раз никто не видит – значит, как будто этого и нет.