Эсмеральда

Козочка ударила семь раз по бубну. В это время часы на башне собора и впрямь пробили семь часов. Зрители громко зааплодировали.

– А месяц какой? – продолжила цыганка.

Джали ударила по бубну один раз. На дворе был январь, и она ответила правильно.

– Богохульство! Кощунство! – снова послышался голос архидьякона. – Не может коза быть такой умной. В неё, верно, вселился дьявол!

Но Эсмеральда и в этот раз не обратила на него внимания.

Гренгуар стоял в стороне и наблюдал за происходящим.

За этот удивительный танец, выдернувший его из пучины уныния, он готов был отдать Эсмеральде всё золото мира. Но у него, увы, не было ни гроша, и поэт потупил голову, ещё больше страдая от своей никчёмности.

В это время на площадь въехала процессия шутовского Папы. Квазимодо с высоты своих носилок первым увидел девушку и с радостью понял, что она та самая цыганка, которую он недавно видел на улице. Его страшное лицо расплылось в широкой и искренней улыбке.

Девушка тем временем закончила фокусы с козой и запела песню на диковинном, неизвестном даже образованному Пьеру языке:

Un cofre de gran nqueza

Hallaron dentro un pilar,

Dentro del, nueuus banderas,

Con figuras de espantar

Она пела и широко улыбалась, а её изумрудные глаза сверкали в темноте, подобно звёздам.

Alarabes de caballo

Sin poderse menear,

Con espadas, у los cuellot,

Ballestas de buen echar…

Закончив петь, девушка пошла собирать плату. Она подходила к каждому зрителю, протягивала ему свой бубен, и он бросал туда несколько монеток.

Дошла очередь и до Гренгуара, но он не смог ничего заплатить.

– Простите, у меня совсем нет денег, – вздохнул поэт, смущённо отводя взгляд.

К счастью для него, внимание цыганки отвлёк Клод Фролло. Он наконец перестал прожигать плясунью ненавидящим взглядом и сразу же заметил Квазимодо. Лицо священника исказила злобная гримаса, и он поспешил к горбуну.

– Кто тебе разрешил участвовать в этом празднике? – накинулся он на воспитанника.

 – Ты понимаешь, что натворил? Ты выставил себя посмешищем перед всем городом, и меня, своего покровителя, тоже!

Радость на лице Квазимодо постепенно сменялась виноватым выражением.

– Простите меня, отец! – жалобно прошептал он, и по его щеке скатилась крупная слеза.

Фролло, не тронутый этим раскаянием, быстро сдернул с него тиару и мантию. Затем грубо вырвал из дрожащих рук посох и с силой сломал его об колено.