Сотник Лонгин

Марк Антоний торжествовал, – тогда он понял, что лучшего времени может не представиться, и направил своих людей в храм Опс, где хранилась казна Кесаря, добытая за годы войны в Косматой Галлии. Воины, опоясанные мечами, ворвались в святилище и разграбили его сокровища, после чего наведались в дом Кесаря, откуда вынесли сундуки с золотом и чеканным серебром…

Трое всадников в доспехах и кровавого цвета плащах взирали с холма на бушующее море людское, посреди которого колебалась водружённая на копьё мёртвая голова Гельвия Цинны, по ошибке растерзанного озверевшею толпой.

– Salus populi suprema lex (лат. ‘глас народа – высший закон’), – мрачно усмехнулся Марк Брут.

– Народ – стадо, – заметил Гай Кассий, – и мы отняли у него пастуха, желая сделать его свободным. Как видно, ни одно благодеяние не остаётся безнаказанным. Увы, современники нас не поняли, может, хотя бы потомки вспомнят благодарным словом…

– Кесарь мёртв, но имя его, по-прежнему, живет, – задумчиво отозвался Децим Брут.

– Римский народ рад будет поставить шею под хомут нового диктатора, да и среди отцов-сенаторов рабское сознание незаметно прижилось! – восклицал его знаменитый родственник. – Трусы, они бежали из курии, оставили в силе все постановления тирана. Цицерон восхищается деяниями Кесаря… Надо же – как он быстро переметнулся!

– Неужели эта жертва была нами принесена напрасно? – вздохнул Децим.

– Нет, – сверкнул глазами Марк Брут. – Мы будем бороться за свободу до конца…

– Против римского народа? – осведомился Гай Кассий, но его вопрос остался без ответа.

***

Древность оживает перед нашими глазами, стоит только захотеть, протянуть руку, коснуться… Мы видим развалины городов, руины канувших в лету империй, бесконечно сменявших друг друга на протяжении тысячелетий, и воссоздаем облик человека тех далеких времен, который своим образом жизни мало чем отличается от нас с вами. Природа одухотворена, и все в этом мире: земля, деревья, горы и даже камни, – обладает непостижимым разумом, способным слышать, впитывать, запечатлевать.

На Эсквилине, в западном конце Оппия, который назывался Каринами, находился дом Помпея, перешедший после его смерти к Марку Антонию.