Сотник Лонгин

Кассий изменился в лице, похолодел, – словно его окатили ушатом ледяной воды, – и смирился со своей судьбой, тихо проговорив дрожащим голосом:

– Вот до чего довела нас постыдная жажда жизни – на наших глазах неприятель захватывает дорогого нам человека!

Он выхватил кинжал, – тот самый, которым наносил удары по уже мертвому телу тирана, – и протянул его Пиндару со словами:

– Я держал тебя при себе ради этого дня.

Пиндар в ужасе отшатнулся от своего господина:

– Хозяин, я служил вам исправно долгие годы и готов умереть за вас, но этого я не сделаю.

– Освободи меня от позора! – прокричал Кассий хриплым, сорванным голосом. Тогда Пиндар, роняя слезы, выхватил из ножен меч и отсек голову своему господину. С тех пор слугу Кассия никто не видел. Говорят, он вернулся в Италию и на могиле любимой жены заколол себя…

***

Лидия, услышав плач ребенка, вошла в комнату госпожи и потихоньку, чтобы не разбудить ее, приблизилась к колыбельке, взяла младенца на руки и вздрогнула, как громом пораженная, при звуках властного голоса:

– Дай мне его.

Служанка повернулась, взглянула на госпожу и передала ей ребенка. Корнелия обнажила свою грудь, полную молока, и младенец жадно прильнул к ней губами.

– Найди кормилицу, – почти шепотом проговорила Корнелия, не глядя на рабыню. – Ни сегодня, так завтра молоко кончится, и что будем делать?

– Да где ж я ее найду? – всплеснула руками Лидия. – Мы, чай, не в Риме. Я тут никого не знаю.

– Не найдешь, велю выпороть, – тихо, но с угрозой проговорила мать, передавая дитя служанке.

В Тарсе Киликийском нашли пристанище старик Луций Кассий и его невестка. За тысячу аттических драхм в год они снимали в этом городе квартиру в доме наподобие римской инсулы. Когда до Киликии долетела весть о поражении республиканцев под Филиппами, старик Кассий долго не решался сообщить об этом Корнелии, которая была на седьмом месяце беременности. Но однажды все-таки проговорился. Они возлежали за обеденным столом, и он сказал осторожно:

– Дочка, я тебя ненадолго оставлю.

– Как? И вы меня хотите бросить? – заволновалась Корнелия и тотчас дала волю слезам.

– Дочка, да не волнуйся ты. Я вернусь скоро, – пытался успокоить ее старик Кассий.

– И Луций так говорил, – всхлипывала Корнелия. – Но ушел на войну, оставив меня одну. Теперь и вы…

– Но я же уезжаю не на войну. Она закончилась… – начал, было, старик Кассий, но его голос осекся. Он понял, что сболтнул лишнее.