Краткий миг

 – Я гражданин Австралии, мы с тобой на наёмной кровати, на постоялом дворе, ты уже соврала что-то мужу, если встретимся завтра на людях – ты меня не узнаешь. Скажи мне кто-нибудь в молодости, что к своим почти пятидесяти я буду вот это вот – мне кажется, я бы застрелился. Превентивно. Однако живу.

– Не нужно, родной мой. Пожалуйста, – она поцеловала его в памятно шершавую щёку. – Мне так хорошо с тобой, мой любимый. Давай отдохнём вместе. Это такое счастье. А на всё остальное давай смотреть с юмором.

– Ты исключительно мудра, моё солнышко, – усмехнулся он, – юмор – это как раз то, что нам требуется.

Любовник собственной жены – это прелестная водевильная роль, в высшей степени юмористическая. Особую пикантность ей придаёт то, что любовник – платонический.

Она поняла: упоминание о юморе оскорбило его – ему показалось, что для Прасковьи происходящее неважно и несущественно, что-то вроде шутки.

– Чёртушка мой любимый, – ей было ужасно жалко этого навечно родного ей человека. – Она тихо-тихо и нежно-нежно ласкала его измученное тело, пытаясь хоть чуть успокоить униженную душу.

 – Люблю тебя, всегда любила, всегда буду любить. Мы всё решим, всё устроим. Мы встретились – ведь это чудо. И всегда будем вместе, вместе, как теперь. Давай отдохнём…

Они обнялись, как когда-то обнимались, и ненадолго заснули. Проснулась она, ощутив судороги его тела. «Господи, что с ним?».

– Чёртушка, любимый мой, успокойся.

– Прости меня, Парасенька, что тебя потревожил. Спи, моя девочка.

Но они не заснули. Они нежно и совершенно бесполо ласкали и целовали друг друга. «Наверное, мы вконец состарились и нам ничего больше и не надо», – думала Прасковья. В сущности, с нею и с ним произошло одно и то же. В обоих выключился секс. Исчерпался. Да, у неё есть муж, но никакой потребности в сексе нет. Похоже, и у мужа тоже нет. Так, для порядка, это изредка происходит, не принося радости. В последнее время всё реже и реже.

Разница между двумя её мужчинами в том, что к Чёртушке ей хотелось прижиматься, бесконечно гладить и ласкать его, а Гасан был не то, что противен, но совершенно безразличен.

Попросту говоря, Богдана она любила, а Гасана – нет, никогда. И изменить это невозможно. Это либо есть, либо нет.

5

Они снова задремали, тесно прижавшись друг к другу. Проснувшись, Прасковья запустила руку в его седую, но, как прежде, густую кудрявую шевелюру, нащупала чертовские рожки, шептала: «Чёртушка!».