Большие Надежды

И не врите, что с такими рожами вы собрались здесь разучивать новый псалом.

– Мы не вредители, Артур Хант.

– Я не давал права называть себя по имени.

– Перед Богом мы все равны.

– Ну, тогда мне стоит порадоваться, что хотя бы закон имеет какое-то уважение к личности.

– Ваш закон – это тотальное угнетение. Ни одно живое существо не заслужило жить в непрестанном ожидании смерти!

– Мой закон, – прорычал Хант, – основа для выживания.

– Без свободы нет жизни!

– Свободы? Что стоит ваша свобода за границей Щита? Что стоит она посреди выжженной радиоактивным дождём пустыни или перед грядущей Бурей? Что она стоит, когда заканчивается еда? И стоит ли на самом деле того, что вы готовы за неё заплатить?

– Она стоит наших жизней, – совершенно фанатично прошептал священник, и Хант отстранился.

Он смотрел на стоявшего перед ним юношу, в чьих глазах горел огонь такой веры в собственную идею, что это граничило с безумием. Сумасшедший. Перед Артуром стоял настоящий фанатик, который, если бы у него была такая возможность, действительно мог бы доставить много хлопот.

– Да будет так, – проговорил Артур негромко.

Священник выпрямился, пока не осознавая, что значат эти слова, а в следующий миг его голубые глаза распахнулись. Они смотрели на Ханта с таким удивлением, будто не понимали, что происходит, но проткнувший насквозь чёрный клинок был до боли реален.

– Вы же сами сказали, святой отец, – негромко процедил Артур, – свобода стоит вашей жизни.

С этими словами он резко оттолкнул от себя тело, ловко проворачивая в ране острое лезвие, и отступил. Священник же что-то булькнул, пустил горлом кровь, которая немедленно перепачкала вышитый на груди золотой знак церкви, а потом медленно осел на пол. Так же незаметно, как и обнажив его, Хант спрятал свой короткий клинок в креплениях за спиной.

– В этом городе развелось слишком много дерзких людей, – пробормотал он и отвернулся. Как раз вовремя, чтобы одной только вскинутой вверх рукой остановить дёрнувшуюся было к нему толпу.

Артур медленно обвёл взглядом тёмный зал, купаясь в той ненависти, которой были наполнены уставившиеся на него взгляды, и усмехнулся. Это хорошо. Это правильные чувства. Они развязывали ему руки и позволяли вершить правосудие, как покажется правильным.