Повелитель жемчуга

Когда регент исчез в лестничном пролете, Робин спустился на пол, отряхнул свой красный костюмчик, подошел к двери, прильнул к ней свои большим зеленым ухом и снова стал слушать, но кроме завывания ветра и криков орлов ему ничего не удалось уловить, хотя один раз ему послышался скорбный плач женщины. Но это мог быть всего лишь ветер.

Через час Робин уже сидел на балкончике у Фаустины и с аппетитом доедал ореховый торт со сливовым сиропом, запивая его настойкой из лепестков роз.

– Ну что, узнал что-нибудь еще? – с волнением спросила Фаустина.

– Да ничего особенного, кроме глупых пришепетываний этой загадочной сеньоры, которая вряд ли принадлежит миру людей. Очевидно только одно – ее специально нанял Кроун для того, чтобы она ухаживала за телом королевы Маргариты. Меня больше интересует, почему твой Кроун уже целых пятнадцать лет держит ее на земле.

– Я часто задаю ему этот вопрос, но он либо отмалчивается, либо отвечает, что таким могущественным феям, какой была королева Маргарита, не место в холодной земле.

– Твой Кроун лжец, каких свет не видывал! Но я-то догадываюсь, в чем дело.

– В чем же, Робин?

– В перчатках, в кружевных перчатках, которые надеты на руки королевы Маргариты. И Кроун, и эта женщина постоянно толковали о них. Кроун просил мертвую Маргариту подарить ему эти перчатки, а женщина, наоборот, уверяла королеву, что ничего не произойдет с ними. Видимо, в этих паутинках заключено какое-то волшебство.

– Вздор все это, – сказал принцесса Фаустина. – Люди часто беседуют с мертвыми, как с живыми и говорят всякие глупости. И перчатки здесь не причем!

– А вот мы возьмем да и проверим! – зазывно качнул ушами Робин.

– Как?

– Войдем в залу и стащим эти перчатки. Смотри! – И Робин показав принцессе Фаустине свою морщинистую ладошку, на которой были обозначены контуры ключа.

– Ничего себе! – воскликнула Фаустина.

– Теперь у нас есть дубликат, и мы можем спокойно навещать королеву Маргариту.

– Нет, Робин, этого делать нельзя. Если мы пойдем туда, то можем навредить принцу, а ему сейчас и так тяжело.

– Ты оскорбляешь меня, Фаустина.