Кровать

Но для Любосонова, спящего в кровати, каждая ночь была надеждой, до сих пор неосуществлённой, – не проснуться более. Поэтому работа, наравне со всеми прочими атрибутами, присущими живому существу, обозначенными как естественные потребности, была Любосонову, как выяснилось этой ночью, совершенно безразлична.

Между тем настало время попрощаться мне со своей жизнерадостностью, дабы выразить всю полноту почтения и уважения последующему развитию истории. Ведь не комедия перед нами, не сатира, но тяжкая, не ясная мне и необъяснимая в принципе, трагедия, радостного выхода из которой нет.

Глава 2

Утро.

Пришла пора услышать «трогательную» сирену прерывателя сонной неги – будильника.

Пронзительный грохот наполнил спальную комнату: бессильно задребезжали стёкла, отчаянно завибрировали стены. Такого «очаровательного» способа извлекать свой разум из мира сновидений мне ещё не доводилось встречать.

С тяжким волнением претерпевала я этот ужасный шум, но силилась успокоить себя, понимая, что таких мер требует специфика работы, которую ни в коем случае не следует проспать.

Будильник же, будучи очень скоро отключённым молниеносным движением Игоря Владимировича, снова погрузился в безвольное молчание, и не последовало никакого движения в сторону пробуждения, сон продолжил свой полёт, будто так ничем и не прерываемый.

И тут среди тишины, словно некое послание из другого мира, послышалось тихое, прерывистое рыдание уже не спящего, но ещё не бодрого Любосонова.

Слёзы потекли из его глаз, обильно орошая постель. Да так обильно, что совсем скоро добрались до моего холодного металлического остова и не дали мне никакого ответа о причинах нынешнего огорчения. Если бы у меня было сердце или хотя бы способность чувствовать подобно людям, то сейчас, как никогда прежде, мне бы хотелось сблизиться со страданием этого несчастного человека, чтобы узнать хоть самую малость о том, что же всё-таки есть настоящая, непредсказуемая и свободная жизнь.

Как возможно, что, узнав этой ночью о жизни Любосонова практически всё из доступного зрению, слуху и даже словесному рассуждению, я не имела ни малейшего представления о причинах его сердечного возмущения? Выходит, что знание, даже и всего на свете, если бы таковое было доступно, не открывает полноту сущности ровным счётом ничего, если остаётся в ней место свободе – тайне, для меня непреодолимой.