Кровать

Если бы вы знали, сколько изумительных, восхитительных, утончённых, роскошных и прочих выдающихся кроватей было предоставлено его взору, прежде чем выбор пал на меня?! Но это неуместное самохвальство, в данном случае, лишь выражает моё собственное счастье, что именно с тех пор я поселилась с Игорем Владимировичем и стала частью его жизни.

Наша первая совместная ночь лишила меня всякого дара разумения, а самая способность созерцать мысли спящего во мне подверглась жесточайшему сомнению. Дело в том, что Любосонов упорно не желал воспринимать меня как кровать, но с какой-то очень уж воображательной силой представлял, что лежит в самом настоящем, по своему прямому назначению используемом – гробу!

Мне тогда отчётливо думалось, что я схожу с ума, и пришлось много сожалеть о долгоживучести материала моего изготовления.

Ну почему меня не изготовили из какого-нибудь дерева: ясеня, например, или ольхи?! Невольно начала я напевать грустную мечтательную песню о трагичном бессилии моего бытия:

Карарум, Карарам, Короед,

Проглоти ж ты меня на обед!

Карарум, Карарам, Короед,

Металлический я недоед!

Смирившись немного с унизительной ролью гроба, я продолжала знакомство с мыслями и образами Игоря Владимировича Любосонова, обильно рождающимися из его спящего сознания.

В кровати он оказался человеком-зеркалом, то есть полностью противоположным своей бодрой стороне.

Там, в наружном мире он представлялся во всём положительнейшим примером: образованием школьным и университетским – будучи в числе лучших со времён ведения журналов успеваемости; в трудах профессиональных, став драгоценным звеном главной политической партии, – явил образ возможности осуществления самых высоких, полезных и даже утопических свершений.

Он видел и слышал более, нежели происходило и произносилось, вымуштровав своё чутье до уровня Александра Македонского или Наполеона в его лучшие годы.

И не было никого, кто бы ненавидел его или же хоть сколько-нибудь презирал в угоду своей беспомощной зависти, поскольку освещал он лицо и сердце всякого встреченного пламенем добродушия и даже какой-то любви, словно все они его близкие друзья или родственники.

Был он всё время сосредоточен, спокоен и внимателен, будто ожидая чего-то, что ни в коем случае нельзя упустить. Оттого в каждом лице пытался он рассмотреть или нащупать некоей невидимой рукой что-то сокрытое, но в его представлении и пульсирующем органе надежды – обязательно существующее.