Квентин Дорвард

Ни музыка без слов, ни слова без музыки ничего не стоили, и мы, быть может, поступаем неправильно, приводя здесь слова песенки, которые не предназначались ни для чтения, ни для декламации, а исключительно для пения. Но старинная поэзия всегда имела для нас какую-то неотразимую прелесть, а так как мелодия песенки навсегда утрачена (разве что Бишопу[43 - Бишоп, сэр Генри Роули (1786–1855) – английский композитор, написавший оперу на сюжет романа Скотта «Гай Мэннеринг».] удастся ее разыскать либо воспроизвести, или мисс Стивенс[44 - Стивенс Екатерина (1794–1882) – певица, исполнительница шотландских народных песен и оперных партий, в частности в операх на сюжеты Скотта («Айвенго», «Эдинбургская темница»).

В 1838 г. вышла замуж за графа Эссекса и оставила сцену. Стихотворение в тексте («О рыцарь мой!..») принадлежит Скотту.] научится у жаворонка щебетать ее для нас), то мы приводим целиком ее простые слова, хотя и рискуем уронить в глазах читателя и себя, и прелестную обладательницу лютни.

О рыцарь мой! Все скрыто тьмой,

Миг встречи недалек,

И в час желанный благоуханный

Повеял ветерок.

Покой везде. В своем гнезде

Умолк певец дневной.

Я знаю, это – любви примета,

Но где же рыцарь мой?

Пастух поет. К нему идет

Любимая тайком.

Поет ночами о знатной даме

Влюбленный под окном.

Звезда любви! Лучи твои

Над небом и землей.

Ты все светила огнем затмила,

Но где же рыцарь мой?

Что бы ни думал читатель об этой песенке, она была очень трогательно спета, а нежный голос, сливавшийся с легким ветерком, приносившим в окно благоухание сада, произвел на Квентина чарующее впечатление; лица певицы почти не было видно, и это еще усиливало ее таинственное обаяние.

Песня смолкла. Дорвард, горевший нетерпением разглядеть певицу, сделал неосторожное движение. Звуки лютни разом оборвались, окно захлопнулось, темная штора опустилась, и наблюдениям любопытного соседа был положен конец.

Дорварда глубоко огорчило и удивило это неожиданное последствие его неосторожности, но он утешал себя надеждой, что Дева Лютни не может надолго отречься от своей лютни, которой она владела с таким совершенством, и не захочет быть столь жестокой, чтобы навсегда отказаться от удовольствия открыть окно и подышать чистым воздухом из одного желания лишить соседа своей чудесной музыки.

Быть может, к этим утешительным мыслям примешивалась и некоторая доля тщеславия.