Убийца из прошлого

У изразцовой печки, украшавшей гостиную, грел руки Яблочков. Кой леший его принес?

– С чего вдруг? – опешил Крутилин.

– Ну как же. На сердце жаловались, потому и со службы уехали. – Арсений Иванович говорил со значением, вдобавок через слово бровь подымал. – Где ж искать, как не в больницах?

Иван Дмитриевич уже сообразил, что, не застав его дома, Яблочков стал изворачиваться, чтобы не возбудить у Прасковьи Матвеевны ненужных подозрений: вспомнил неуклюжую уловку шефа с его «больным» сердцем.

– Слышишь, Прасковьюшка, какой у меня помощник сообразительный, – подхватил игру Яблочкова Крутилин.

 – И вправду сердечко днем прихватило, решил было домой поехать, отлежаться. Однако в санях почувствовал себя хуже и приказал, не заезжая сюда, отвезти в Военно-сухопутный госпиталь[10 - Располагался на Выборгской стороне у Литейного моста.]. Доктора тамошние, завидев статского советника, так перепугались, что послали за профессором Богдановским. Пришлось ждать, пока тот приедет. Потому и задержался.

– И что сказал профессор? – спросила супруга.

– Настаивал на госпитализации, – продолжил врать Крутилин. – Но я отказался. Терпеть не могу больниц, сама знаешь. Сошлись с профессором на каплях.

Прасковья Матвеевна подняла голову и пробуравила Ивана Дмитриевича тяжелым взглядом, пытаясь понять, врет или нет.

Вбила себе в башку, что прелюбодеяние – самый главный грех, и хоть кол ей на голове теши… Поначалу, еще до Ангелины, Иван Дмитриевич пытался спорить:

– Ну а как же убийство, Прасковьюшка? Разве не этот грех самый тяжкий?

– Убийство убийству рознь.

Вот ты, Ванюша, в прошлом году налетчика застрелил. Помнишь, рассказывал?

– Так выхода иного не было, он на меня с кинжалом бросился.

– Вот видишь. Раз жизнь свою спасал, значит, и не грех.

– Не тебе, Господу решать.

– А вот супружеской измене подобных оправданий не сыщешь. Анчутка[11 - Бес.] нарочно нас между ног щекочет, чтоб в рай не попали.

Даже ласки мужа Прасковья Матвеевна считала грехом, после них всегда истово молилась на коленях перед иконами.

То ли дело Ангелинушка. Страстная, нежная, ненасытная.

Внимательно оглядев мужа, Прасковья Матвеевна произнесла:

– Отдай рецепт Степаниде, пускай на Невский сбегает, там аптеки допоздна открыты.

– Не надо, я сам… завтра.

Отказ предъявить рецепт только укрепил Крутилину в подозрениях.

– Принеси-ка мне ножницы, Иван Дмитриевич, вон они, на столе.

Иван Дмитриевич сразу понял, что задумала обнюхать.