Не буди лихо

Её грудь уютно запрыгнула в ласковую ладонь мужа, превратившись в сплошную эрогенную зону, дав сигнал к началу удивительно вкусного любовного томления.

Если бы не болезненные синяки, Вика возбудилась бы ещё раньше.

Окончательно, как водится у семейных пар, мирились в постели, правда, не успели её разобрать – торопились принести и принять извинение.

Голова Вики у его ног, где угрожающе вздымался и опадал внушительного размера символ любви, его губы приятно щекочут чувствительную горошину там, где сосредоточена нежность, где жило прощение за нечаянную слабость.

В эту минуту Вика верила, что произошедшее – досадная случайность, что жизнь прожить – не поле перейти.

– Мамочка, – отлетая на территорию грёз, шептала про себя женщина, – как же ты неправа. Дима совсем не такой, Дима любит меня. Вот, если бы только не пил. А впрочем, пусть уж и выпьет иногда. Как же мне хорошо. Ещё, еще, ещё!!!

Немного погодя проснулась Анжелика, опять её что-то беспокоило.

Дима допил коньяк и возбудился, – какого лешего я даже дома не могу отдохнуть! Заткни её… живо.

– Это ребёнок. Ей плохо. Мог бы и на кухне поспать.

– Вот как ты, дрянь, заговорила, а в глаз!

На этот раз муж разукрасил Викусе оба глаза, выбил передний зуб, перебил нос, сломал палец.

Утром на зеркале слово люблю было написано пять раз.

Вика прыснула на зеркало стеклоочистителем, протёрла его, корчась от боли, посмотрела на отражение и подумала, – нет, дружочек, это я себя люблю.

И вызвала милицию.

Зина, Зиночка, Зинуля!

Плеснула ночь на кофе кипяток.

Чернеет небо в чашке горизонта.

Я обвожу словами мыслей контур.

В строках – лишь треть, две трети – между строк.

Вера Бутко

– Зина, Зиночка, Зинуля, – ласково называл любимую, а затем жену Яша ещё недавно, вкладывая в интонацию и чувственную мощь красноречиво сопровождающего это магическое действо взгляда изрядную порцию щедрого душевного тепла, искреннее восхищение и трогательно зачарованную симпатию.

Иногда заботливо, нежно звал куколкой, лапушкой, умничкой, и сокровищем. В моменты интимной страсти мог нашептать на ушко толику похотливых непристойностей, но доброжелательно, лишь для того чтобы подстегнуть влечение.

Осторожничал, боялся спугнуть тонкую ткань ошеломляющего, оглушительно интенсивного состояния безграничного счастья.

Вроде вчера ещё было так, но будто не в этой жизни.