С войной не шутят

– М-да, – удрученно качнул головой Чубаров, ткнул ногой в ведро с икрой.

– А что, нельзя? – с вызовом спросил абрек и угрожающе выпятил колючий, заросший не волосом, а проволокой подбородок.

– Нельзя. Придется платить штраф либо… – Чубаров сложил из пальцев решетку и показал ее абреку, – либо садиться.

Абрек вздохнул, отвернулся в сторону и еще больше выпятил нижнюю челюсть.

– Ладно, командир, рисуй штраф.

– Мораль я читать не буду, – сказал Чубаров, он хорошо понимал, что мораль читать бесполезно.

 – Штраф – это дело тоже не мое. А вот осетров, икру, моторку я у вас заберу. Самого же сдам в отделение милиции в первом же поселке.

Лицо абрека дрогнуло в облегченной улыбке, сделалось довольным. Стало ясно: в милиции этот человек чувствует себя, как дома. В одну дверь входит, в другую выходит. Обе двери открывает ногой.

– Пфу! – плюнул абрек в сторону Чубарова.

Плевок Чубарова задел, хотя и шлепнулся в воду. Когда встречаешься с такими людьми, внутри обязательно возникает что-то печальное и одновременно противное, холодное, будто попал под крапивно-стылый дождь.

Делается жаль самого себя, своего времени, товарищей, что находятся рядом, глаза начинает предательски щипать, а в кулаки натекает свинец – так и хочется врезать такому человеку по физиономии.

Чубаров подождал, когда в нем истает, сойдет на нет злость, ткнул пальцем в длинный ствол и проговорил ровным, почти лишенным красок голосом:

– Если еще один раз плюнешь, в ответ плюнет эта вот дура, понял? – Чубаров говорил на «ты», в духе абрека, отставив в сторону всякую вежливость.

Абрек покосился на пулеметный ствол и промолчал.

Осетров и икру перенесли на «семьсот одиннадцатый», моторку взяли на короткий поводок, как нашкодившую собаку, и неспешно поплыли вниз.

Капитан-лейтенант Мослаков получил задание совсем неожиданное и необычное – съездить в Москву, в штаб пограничных войск и получить там машину. Пограничников в Баку ободрали как липку – выпустили лишь с личными вещами, все остальное суверенный Азербайджан забрал себе.

Забрал бы и сторожевые суда, но по этой части руки у новоиспеченного государства оказались коротки.

Выехал Мослаков в паре с мичманом Овчинниковым – приземистым сибиряком, половину жизни проведшим в Якутии, в разных геологических партиях, на разведке угля и золотоносных песков, а потом вынужденным сменить север на юг: на севере его детям запретили жить врачи, у детишек Овчинникова оказались слабые легкие.