Зубровский

Вот так влип! Конечно, полмиллиона, которые пообещали ему за работу, – хорошие деньги, но такое…

– Вы шутите?

Закаев нахмурил кустистые рыжие брови.

– Разве я похож на шутника? Спросите Путина, спросите Медведева – шучу ли я? Да и вам, кажется, следовало бы знать меня получше…

– Да-да, конечно, – поспешил согласиться инженер: нельзя раньше времени выдавать свое раздражение. – Но Олимпиада?!

– Сейчас Сочи – сердце России, – повысил голос Закаев. – Мы должны поразить гадину в самое сердце…

– Ну и дела-а! – торопливо забормотал инженер, незаметно вытирая пот со лба.

Н-да, не надо было соглашаться… Но теперь поздно отказываться: назвался груздем…

Он уже давно понял, что его приезд сюда, в Лондон, в штаб-квартиру так называемого «Правительства Ичкерии в изгнании» не сулит ничего хорошего, и теперь, когда Закаев решительным шагом направлялся к двери своего фешенебельного особняка на Лоунинг-стрит, тащился сзади почти больной от страха. Сорвать Олимпиаду? Что за безумство!

Он видел, как два охранника Закаева многозначительно переглянулись, обменявшись ухмылками.

Пройдя по обсаженной кустами гравийной дорожке к двухэтажному кирпичному дому, на двери которого висела металлическая табличка с надписью золочеными буквами «Правительство Ичкерии. Генеральный эмиссар», Макс оглянулся. Шум на запруженной автомашинами улице стоял оглушительный, но сердце инженера, казалось, стучит еще громче…

* * *

Пенсионерка с третьего этажа тихо охнула, когда мотороллер с грохотом упал на мостовую.

Напрягая зрение, она перегнулась с балкона, пытаясь понять, что происходит. Какая дикость! За что они ударили парня? Сначала так долго болтали, все было мирно, а потом – нате вам. Она увидела, что парень даже не пытается подняться. В окружении двух темных фигур он, казалось, плакал, скорчившись на мостовой.

– Вставай, стервец! – заорал толстый.

Да, это был настоящий гаишник старой советской закалки, и голос у него был соответствующий – хриплый и грубый. Ужасный голос, как и вся эта ужасная сцена.

Вот тебе и демократия. Два десятилетия боролись, а как били, так и бьют…

Поежившись от вечернего холодка, старушка вошла в комнату и закрыла балконную дверь. На кухне было уютно и тепло, работал телевизор с очередной мыльной серией. Продолжая размышлять об увиденном, она налила себе стакан теплого молока. Потом прошла в спальню и поставила стакан на старинный письменный столик. Но раздражение от увиденного не проходило.