Будешь моей, детка

Ну и хорошо! И я так глубоко ухожу в свои мысли, что в итоге пропускаю главное – визг тормозов алого Феррари, который на дикой скорости подъезжает к универу и останавливается прямо на тротуаре.

Черт. Черт! Надо валить!

Но куда? Двери же еще закрыты!

И пока я растерянно кручу головой, пытаясь сообразить, куда бежать, из машины выскакивает злой, как тысяча чертей, Соболевский, тут же находит меня взглядом и в мгновение ока оказывается рядом.

Я пытаюсь встать со ступенек, но на мои плечи тут же опускаются его тяжелые ладони, не давая подняться.

– Вот так и сиди, детка, – выдыхает он зло. – Лучше было бы на коленях, но и так сойдет.

Я дергаюсь, но он бесцеремонно хватает меня за волосы, наматывает их на руку и медленно – издевательски медленно! – притягивает ближе. Мое лицо теперь напротив его бедер – узких, крепких, плотно обтянутых джинсами. Еще немного, и я носом уткнусь прямо ему в ширинку.

Я поднимаю глаза, вижу его издевательскую ухмылку и понимаю, что именно к своему паху и тянет меня Соболевский, наслаждаясь тем, что на нас сейчас все смотрят.

– Зря бегала от меня, детка, – шепчет он, и его темные, почти черные глаза похожи на бездну. – Отсосала бы мне в машине без свидетелей – самой же проще было бы. А сейчас при всех поработаешь.

На глаза наворачиваются слезы, меня трясет.

– Не надо! Я не хочу! Пожалуйста!

– Что не хочешь? – приподнимает он бровь. – Ну давай, скажи это своим чистым правильным ротиком.

– Не хочу э-это…

– Делать минет? Отсасывать?  – любезно предлагает он мне варианты, а я удушливо краснею.

Слышу смех, голоса, пошлые выкрики. Кто-то нас фотографирует, а кто-то даже, кажется, снимает мой позор на видео.

Но Соболевскому словно плевать на всех. Он бесцеремонно проводит большим пальцем по моим губам. Гладит, очерчивая их контур, а потом настойчиво размыкает подушечкой пальца губы, проникая внутрь, и я случайно касаюсь его кончиком языка. Ощущаю горьковатый, отдающий сигаретами вкус его кожи.

Вздрагиваю, поднимаю глаза. Мой взгляд встречается со взглядом Соболевского, и у меня останавливается дыхание, потому что в нем уже не ярость. Какое-то другое чувство. Но столь же дикое, темное и еще более опасное. У меня странным образом тяжелеет внутри, словно это темное и страшное проникло и в меня тоже.

– Бесишь, – выдыхает он почти беззвучно, вздергивает меня на ноги и впивается в мой рот, грубо проникая внутрь языком.