Брат

Ничего не стоило проломить этому мерзавцу башку гипсовым Ильичом и на хрен его тут положить. И я так бы и сделал, но из-за поворота выглянули двое патрульных. Рефлекторно спрятал фигурку за спину и выдохнул… Не сейчас. Бандит, довольный собой, пошел дальше, задев меня жестко плечом. Дед, перепуганный наблюдал за нами со стороны. Я подошел к нему, показал Ленина.

– Почем вождь?

– П-пять тысяч за него хотел, но кому теперь он такой нужен, – вздохнул старик.

Я повертел бюст. Сунул руку в карман, где у меня лежали деньги после дембеля.

– Мне нужен, – пожал я плечами. – Раз никому теперь до Ленина дела нет. Коммунист я, отец, понимаешь?

Дед внимательно посмотрел на деньги, головой замотал.

– Не надо пацан, не лезь, у тебя вся жизнь впереди. Еще погеройствуешь.

– Так жизнь, дед, надо прожить так, чтобы не стыдно было. Бывай, отец.

Я улыбнулся, положил деньги на прилавок, там было больше, чем нужно. И подкидывая бюст Ленина в руке пошел дальше.

– Пирожки, беляши, чебуреки! – кричала толстая женщина, грохоча угловатой тележкой.

– Горячая кукуруза! – подпевал мужик тоже с тележкой, на которой стояла обернутая тканью кастрюля.

Я сначала хотел подойти к женщине, но приметил вывеску пельменной. Туда зашли те самые два сотрудника милиции, явно перекусить. Если я не хотел травануться – надо идти в эту пельменную, местные знали самые лучшие места.

– Парень! – окликнули меня.

Я обернулся и увидел, что дед бежит ко мне, бросив свой товар.

– Ты сдачу забыл, бюст же пять тысяч стоит… – запыханный, он протянул мне сморщенную ладонь с деньгами.

– Не надо, я отвел его руку.

– Тебе как хоть зовут? Спасибо хоть сказать.

– Володя.

– Спасибо тебе Володя… дай бог тебе ангела хранителя, – подрагивающей рукой дед меня перекрестил, в его глазах блеснули слезы.

Я зашел в пельменную. Почти все столики заняты. Во всем зале я нашел единственное свободное место, которое пустовало потому, что за ним ютился бездомный в синей шапочке-петушке и рваной синтепоновой куртке. Слишком теплой, для такой погоды. В Москве почти жара стоит, бабье лето во всей красе. Бездомный жевал хлебную корку, надувая щеки, и обсасывая пальцы беззубым ртом. Рядом с ним ни души, карантинная зона прям.