Нам здесь жить

 – Ладно, откровенность за откровенность, тайна за тайну. Крестик – последняя память о маме Гале. Он и правда выглядит необычно – и буквы латинские и ноги у Христа одним гвоздем прибиты, а не двумя. Это все потому что он не православный, а униатский. Она ж у меня западэнка, вот и окрестила по-своему у себя на галичине. А знание Библии… Когда маму отморозки на улице зашибли, сумочку отнимая с зарплатой, она через месяц попросила забрать ее из больницы. Мол, все равно помирать, так лучше дома. А я в оставшиеся три месяца у нее сиделкой стал, благо, на дворе каникулы были.

Такое вот получилось у меня… последнее лето детства, – он горько усмехнулся. – И все это время я по ее просьбе разные куски из Библии зачитывал. Готовилась она… к иной жизни. А когда с десяток раз одно и то же прочитаешь, поневоле в мозгу что-то отложится, хотя я и… – он осекся, махнул рукой и отвернулся.

Чуть поколебавшись, Улан мягко положил ему руку на плечо и попросил:

– Ты прости, что напомнил. Я ж не знал, – и, горько усмехнувшись, добавил: – А я свою маму вообще не помню – при родах умерла.

Да и отца три года назад тоже потерял.

– Ничего себе, – присвистнул Петр, удивляясь, как схожи их судьбы. – Слушай, и у меня тоже отца убили и тоже примерно три года назад, – он замялся и неловко осведомился: – А ты правда на меня не сердишься… ну, за узбека, монгола…

– А также за синего драгуна и зеленого кирасира, – с улыбкой подхватил Буланов. – Конечно, нет. И насчет твоих пробежек по моему буддизму тоже. У тебя все так забавно получается, так что бегай и дальше сколько хочешь.

– Ладно, уговорил, – весело махнул рукой Сангре. – оставлю тебя в прежнем высоком звании сарацина и нехристя. Но с условием.

Улан вопросительно уставился на Петра.

– А условие такое, – торжественно произнес тот. – Все должно быть обоюдно. А то, получается, я на тебя всяко разно, а ты в ответ молчок. Так не годится. А посему, милый желтый жандарм, я тебя умоляю в отношении меня забыть за свою природную вежливость.

– Ты ж знаешь, я практически не матерюсь, – смутился Улан.

 – Да и вообще предпочитаю ни с кем не ругаться.

– Я и не говорю ругаться, – пояснил Сангре. – Огрызнись, пускай полушутливо. А то у нас получается игра в одни ворота.

– Чёрт с тобой, паршивый одессит, – усмехнулся Улан, – ты и мертвого уболтаешь.

– О! – возликовал Петр. – Ведь можешь, когда захочешь. Це дило! Ну, теперь держись, басурманская морда!

– И ты держись, униат поганый, – усмехнулся Улан.