Тонкая грань выбора

 – Ты мне за последний год столько крови попил…

Она опять махнула рукой и замолкла, словно собираясь с мыслями. Затем встала со своего места и вышла на кухню.

Отец хмуро взглянул на сына. Саня неожиданно почувствовал, как на него наваливается что-то тяжелое, неподъёмное – ощущение ответственности за происходящее, ответственности за принятие последнего решения. Чувство было незнакомым, пугающим, но одновременно окрыляющим, придающим силы. Он интуитивно ощутил себя старшим среди этих близких ему людей, как чувствовал себя старшим в компании подростков, которые не устраивают голосований, выбирая вожака, но беспрекословно подчиняются воле более сильного.

Саня решительно прошел вслед за мамой. Она стояла лицом к окну, и плечи её тихо вздрагивали от беззвучного плача. Он нежно обнял её и, уткнувшись лицом в затылок, тихо спросил:

– Ты окончательно решила?

Она провела ладонью по щекам, убирая слезы, слегка повернула к сыну голову.

– Ничего я не решила. Но так дальше продолжаться не может. Ты же сам видишь, куда…

Она умолкла, накрыла влажной от слез ладонью его ладонь и снова уставилась в окно.

– Ну и хорошо, что не решила, – неожиданно бодрым голосом заговорил Саня. – Мне кажется, не всё потеряно. Не гони его.

Мать повернулась к нему всем телом, отстранила от себя и посмотрела в глаза.

– Ты правда так считаешь? – уже с надеждой в голосе спросила она.

– Конечно! Он же обещал. Ты же сама сколько раз говорила: «Слово отца – кремень».

Мама задумчиво покачала головой. Прошла к столу, налила в стакан воды из графина и медленными глотками стала пить.

В гостиной неподвижно сидящий с закрытыми глазами отец помассировал виски, повертел головой, разминая шею, и, наконец, поднялся. Он немного постоял в раздумье, затем решительно направился в кухню и замер в дверном проеме, скрестив руки на груди.

– Мне предлагают ехать в Москву поступать.

В воздухе повисла напряженная тишина.

– Что значит предлагают? – недоуменно уточнил отец. – Кто?

– Генкин отец. Он хочет, чтобы мы с Генкой вместе поступали.

Отец кашлянул, недовольно поморщился, скривив губы.

– Погоди, Миша, – вмешалась мама, не дав ему высказаться, – не кривись.