Аквамариновое танго

– Ты мог просто не обратить внимания. Так где газеты?

…Она устроилась в угловой комнате с ворохом газет и, хмурясь, стала просматривать уголовную хронику. Горничная принесла завтрак и бесшумно удалилась. В дверь заглянула Ксения.

– Тебе помочь?

– Да, если тебе не сложно.

– Как по-твоему, что за этим кроется?

– Не знаю, но мне все это не нравится. И еще не нравится то, что убийство произошло недалеко от нас.

– Думаешь, у них хватит низости обвинить кого-нибудь из наших?

Амалия ответила не сразу.

– С тех пор как революционное правительство отказалось платить по царским займам, с французами стало очень тяжело разговаривать, – наконец проговорила она. – Они все время плачутся, что их обманули, как будто в этом виноваты ты, или я, или белые офицеры, бежавшие от зверств чекистов. Вся беда в том, что французы великодушны ровно до той поры, пока не задет их кошелек. И они никак не могут понять, – прибавила Амалия с ожесточением, – что грешно лезть со своими потерянными франками и сантимами к людям, у которых расстреляли близких, у которых детей живьем сбрасывали в шахты… к беженцам, которые утратили все, что имели, а если и спасли, то жалкие крохи.

Франция давно переболела своими революциями, а мы…

Она замолчала, кусая губы.

– Как ты думаешь, – решилась Ксения, переворачивая газетные листы, – это надолго?

– Большевики? Конечно. Не стоит тешить себя иллюзиями, дорогая. Империи Российской больше нет.

– Но будет?

– Если и будет, то уже не та, которую мы помним, – отозвалась Амалия, – и потом, для нас это не имеет никакого значения, потому что до новой империи мы все равно не доживем.

– Я очень ценю твою прямоту, – сказала Ксения после паузы. – Но я еще более пессимистична, чем ты. И я не верю в долговечность зданий, построенных на крови.

– Ну, а я знаю, что люди приходят к власти не для того, чтобы эту власть упустить, – отозвалась Амалия. – Все на самом деле очень просто: они выиграли, мы проиграли. Но это не значит, что они правы, и не значит, что не правы мы.

Победа означает только то, что кто-то оказался сильнее. Одна русская смута породила Романовых, другая их уничтожила. От Михаила до Михаила, – она поморщилась, – Николай Второй ведь отрекся в пользу младшего брата, и формально Михаил был последним царем, хоть и всего день, кажется… Истории не откажешь в своеобразном чувстве юмора.

Она была готова развивать эту болезненную для нее тему и далее, но решила остановиться. Ни к чему растравлять старые раны.