Эра Безумия. Песнь о разбитом солнце

Лагардов тщетно пытался ровняться на этакий идеал, но, как только ночь накрывала тёмной вуалью город и он оказывался дома, оставаясь один на один с супругой, здравомыслие резко оставляло его. В такие моменты статский советник просто отдавался страсти, одолевавшей его.

– Я тоже люблю тебя, котеночек… – ласковый шепот Анастасии Николаевны отвлёк Лагардова.

Он посмотрел на неё: ясные глаза с трудом подавляли слёзы, отчаянно рвущиеся мы наружу, бледные губы немного держали, а тонкие пальцы аккуратно перебирали короткие немного вьющиеся русые локоны сына.

Александра Леонидович хоть и любил семью, но ему жутко надоедало, когда жена подсознательно, на каком-то невесомом уровне передавала всю свою тоску и печаль сыну. Он замечал не единожды, как настроение, ещё пару минут назад свойственное только Анастасии, заражало Алешку. Именно этим статский советник объяснял меланхолию сынишки.

– Алеша. Сынок, – мягко произнёс Лагардов, погладив ребенка по голове. – Беги к себе в комнату, поиграй. Я скоро приду. Хорошо?

Мальчишка неохотно отошёл от матери, обнял отца, кивнул пару раз в знак согласия и торопливо поплелся к себе. Александр Леонидович закрыл за ним дверь на ключ и, тяжело вздохнув, развернулся и встретился со взглядом жены, наполненным недовольством. Она встала со стула, подошла к нему и произнесла:

– И почему вы, сударь, не разрешаете мне общаться с сыном?

– Я делаю это для твоего же блага, дорогая моя! – мужчина легонько схватил её за талию и притянул к себе.

– То есть вы, Александр Леонидович, считаете, что я как мать не могу дать ему достаточно внимания? – обиженным тоном произнесла женщина.

– Анастасия, – поборов лёгкое сопротивление с её стороны, Лагардов дотянулся до шнуровки корсажа шелкового платья, – послушай, сейчас тебе не стоит тревожиться о нашем сыне, главное – позаботься о себе.

– Но… как я могу заботиться о себе, если вы, муж мой, постоянно пропадаете где-то вечером? Как? Где же ваше внимание? – она ничего не успела сказать: поцелуй мужчины прервал ее.

– Молчи, не говори ничего! – Александр Леонидович расшнуровывал корсаж.