Земля

 – Я тебя очень люблю, но если ты прямо сейчас скажешь, что Ййр не имел права… тогда, честное слово, я тебя ударю».

К счастью, Сэм находит в себе силы слабо улыбнуться – к побелевшим губам уже возвращается цвет.

– Ж-жить буду.

– Будешь. Даже хрящ тебе не поломал. Дома тряпку мокрую приложи. Пусть прохладится.

Ййр больше ничего не добавляет к своему наставлению. Ничего насчёт того, что слушать надо, когда старшие велят, к примеру, «не щёлкать» без команды, и подавно ничего о том, что испуганные страфили могли всерьёз напасть.

– Это были… мальчики, да? – спрашивает Рина.

Ййр несильно хлопает её по плечу:

– Глаз-алмаз! Хохольники углядела?

– Да, и ещё перья на груди с переливом.

– Всё верно. Пацанья ватажка.

– Я читала… – начинает Рина и вдруг жарко стесняется своего книжного знания; после минувшей сумасшедшей встречи с живыми страфилями оно кажется таким бледным и шатким.

– Опять верно, – отвечает Ййр. – Живут все хором, когда их мало. И когда ухаживаться пора, тоже собираются. Бузу подымают – аж перья летят.

Уже видны яблони, и огородный забор, и сама станционная горка, когда Рина решается спросить:

– Ййр, а откуда они знают эту песню?

– Эти-то? Небось от родителей.

Наверное, на лице у Рины легко прочитывается следующий логичный вопрос, и Ийр, почесав сквозь шапочку затылок, пробует пояснить:

– Здесь раньше была вертушка. С вашей музыкой. Не помню, кто забрал. Генератор жил – она играла. Самое оно, знаешь, зимой вечера долгие. А летом что. Если окно наразмашку, и вечер тихий, то далеко было слыхать. Эту… душой тёточка с пластинки пела. Кому из крылатых, верно, тоже понравилось.

– Почему тогда они… попросили, чтоб спел ты? – спрашивает Сэм.

– Я с вертушки слышал. А они – нет, – отвечает Ийр просто, как будто это всё объясняет. – Холостёжь ведь. Самому старшому лет шесть, а генератор сдохши уже считай все восемь.

Помолчав, продолжает, как о важном:

– Ведь самая их песенка – холостёжная. Хотя и на ваших словах, на людских.