Осьмушка

Пенни потирает помятое запястье, смотрит в упор, не отводит взгляда.

– Только Шмид этот у тебя всё равно не сходился, как ни крути.

– Нетипичная картина, – кивает Пенни.

– Разрез глаз… опять же и челюсти. Неправильные, да и не совсем шмидские, верно? И низкорослостью ты отродясь не страдала.

Вот уж это точно. Небось к прозвищам вроде «дылды» и «переростка» ещё лет с пяти привыкла.

– А ещё ты часто слышала… всякое. Что было вроде как не для твоих ушей. Через дверь. Через стену.

Пенни неприятно усмехается.

– Сперва, пока совсем дурёха была, ох и влетало мне за это. А потом ничего… наловчилась пользоваться.

Некоторое время оба молчат. Виктор Дрейк думает, как же это трудно – по нескольку часов каждый день просиживать почти без движения над грамматиками и прочими задачками, когда ноют жилы по хорошей игре, плясовой, драке, по вольному бегу.

Как давят все множества запахов и звуков, о которых толком никому и не расскажешь, потому что никто тебе их не объяснил – и ты даже не владеешь правильным языком, чтобы рассказать о том, что ощущаешь.

– А скажи… шрам у тебя есть? Под животом, под низом. Извини, что спрашиваю.

– Вот такенный. Вроде у меня там органы все были какие-то неправильные. А теперь вообще хрен пойми что. – ухмыляется нахально. – Показать?

– Не надо. Так верю.

* * *

– В третьей семье у тебя вроде всё шло неплохо, да? А потом что-то случилось. Скандал вроде какой-то. С этой девушкой из твоей тогдашней школы. Как её имя? Что-то я запамятовал.

Пенелопа краснеет густо, персиковым румянцем по бледно-пепельной коже. Выдыхает трудно:

– Мэй.

– Красивая? – спрашивает Дрейк.

Пенни пожимает широкими костистыми плечами.

Тогда Дрейк спрашивает иначе:

– Она хорошо пахнет, правильно?

Пенни втягивает воздух сквозь стиснутые зубы. Трёт ладонью лицо. Прикусывает губу. Потом начинает говорить. Что Мэй пахнет как Мэй и никак иначе, и никто и ничто в мире больше не пахнет так, и нет никаких слов, чтобы об этом рассказать, а от молчания, оказывается, бывает очень больно.

А потом над тобой смеются, а потом на тебя орут, а потом всё летит к чертям собачьим, а потом тебя увозят, а потом…

– А Дэвис и Атт здорово тебя доставали? – вдруг спрашивает Дрейк.

Да уж наверняка. И не только они.

Год назад ты однажды дала отпор.

И наказали тебя.

Тебя, а не их.