Осьмушка

Ёна снимает с груди Пенелопин рюкзак, держит его за лямки, помогая осьмушке снова навьючиться. Все рады её скорому возвращению, и от этого Пенни непривычно тепло. Одёргивает себя: «Да не самой тебе они радуются, мозгами-то подумай! Ишь лыбы тянут – скоро долгая стоянка, можно будет отдохнуть и устроиться с бо

льшим удобством, вот и всё».

Коваль протягивает свою флягу – там кипрейный неслащёный завар, вроде чая:

– Я подумал, не годится тебе всё-таки без своего ножа бегать… Когда буду там мастерить, иди ко мне подпомощницей.

Пенелопа кивает. Ножик – вещь полезная. Только небось ещё припашет к какой-нибудь нудной работе, а вот это уже кисло. Но и это, впрочем, не беда: получивши свой резачок, взять запороть пару заданий – конопатый сам и выгонит, чтобы не мешалась. Ха. Проходили такое, знаем.

– От Мясной стоянки половину дневного перехода ещё – будет матушки-Дрызгин двор, – продолжает Коваль. – Пироги она печёт – с пальцами откусишь…

Шагающие поблизости орки, видать, уже водившие знакомство с Дрызгиными пирогами, аж стонут от предвкушения.

– Особенно которые с картошками… – подтверждает Ёна, сглатывает слюнки. – Матушки-дварфы в прижорках понимают толк!

– Двор большой, я бы сказал, даже целая ферма. Работы полно. Тётенька она прижимистая, но что есть то есть – честная. Заказы я что ни год у неё беру.

– В прошлое лето мы нанимались ещё разный овощ собирать, – говорит Ёна.

– А после обычно я с бабушкой Магдой у неё грузовичок беру на день – в сам Дарлинг гоняем, купить чего, поменять.

Пенни слушает болтовню молча. «Вот и поеду – хрен обратно вернёте», – думает она с некоторым злорадством.

– Да как вы так можете, – то ли устала всё-таки больше, чем сама чуяла, то ли Ковалев завар, попав в желудок, заставил вспомнить, как она проголодалась, – выскочили слова, а зря, умнее надо быть, помалкивать, при себе держать…

– Ты что имеешь в виду? – щурится Коваль.

Пенни не знает, как объяснить очевидное.

– Да это вот всё… – бормочет она, глядя под ноги. – Заказы… работа… купить-поменять… Вы… мы… Это же орки!

– Что-то я не смекну, – говорит Ёна, морщит надбровье, теребит уродливую ожерёлку под шеей – снизанные одним рядом вместе какие-то мелкие косточки.

– Я вроде понял, – хмыкает Коваль. – Ты, Пенелопа Резак, наша.