Под музой

– Не, струйку, – ответил кузнец.

– Да-а-а, дела, – протянули Великие в один голос.

Помолчали.

– А чем от тебя так воняет, кузнец? – спросил шаман.

– Дык ходил я сквозь вьюгу на дальние склоны хворосту подсобрать. Ну там, где Вонючая падь и черных камней набросано. Глядь, дымок идет. Откуда, думаю? А там яма такая, сверху снега нет, а из земли тепло пробивается, каменья тлеют и духман стоит такой, что башка кругом идет. Я, конечно, погрелся чуток, вонючих камней на всякий случай подсобрал, да и деру оттуда.

– Зачем ты эту дрянь приволок? – взревел шаман. – Сие, брать нам еще Предки не велели. Выкинь! Выкинь сейчас же!

– Дык я подумал, раз дров нет, а камни сии хоть вонючие, но горючие, так хоть Великого Духа Огня покормить.

– Ты что!? Вонючими камнями Великого Духа Огня кормить собрался? Совсем сдурел, пустая башка! Только деревом, прутьями и сухой травой осокой. Ничем другим, ни-ни! Осквернишь Духа – станет он Скверным Духом, будет преследовать нас по ночам, душить своим перегаром.

– Но я, же хотел как лучше, – скуксился кузнец.

– Вон, вон отсюда, – вошел в раж шаман. – Сейчас-то я тебе в бубен дам, враз вспомнишь наказы Предков.

– Стой, погоди, успеешь его еще выгнать, – вступился вдруг Великий Мудрец.

– А, делайте, что хотите, – буркнул шаман, – Хоть заобнимайся с этим вонючкой, – и отвернулся.

– Вот что я тебе скажу, кузнец, – важно молвил Великий. – Есть древний способ тепло вернуть, только не всем он дается.

– Это какой же такой способ, о Мудрейший. Не тяни, скажи, сделай милость.

– Прознать надо петушье слово, кузнец, скажешь его, и тепло вернется.

– А кто знает петушье слово?

– Певень, конечно, кто же еще!

– Что, наш Певень?

– Ага!

– Так я ж его сейчас словлю!

– Вот и займись делом, нечего здесь нам вонять.

Кузнец мигом испарился.

– Иди сюда, дорогой, – извлек его из убежища кузнец и поволок в кузню.

– Квок – издал сдавленный звук певень.

– Во, во, квок, квок, говори, говори, – заворковал кузнец.

В кузне певень был водружен на ковательный камень. Тускло мерцала коптилка, в очаге плавильной печи едва теплились уголья. Было темно, сыро, бесконечно уныло.