Эшафот и деньги, или Ошибка Азефа

Он был сытенький, чистенький, ровненький, с румяной мордашкой и глазами, сиявшими наивностью и молодым счастьем.

У него были хорошие рекомендации от социалистов Киева и Харькова. По этой серьезной причине новичок был приглашен в пивнушку. Когда Коробочкин явился туда, студиозусы гуляли уже вовсю.

Малость захмелевшие товарищи приняли его тепло, всем хотелось знать свежие новости с родины. Все желали новичка посадить к себе поближе, налили шнапса. Юделевич обнял гостя:

– Познакомьтесь, это Люба Менкина, а это, рядом, ее друг и душа общества Евно Азеф.

Азеф, добродушно улыбаясь, поднялся со стула.

Коробочкин, словно увидал прокаженного, отпрянул:

– Евно Азеф?

У Азефа внутри все похолодело. Меерович с удивлением спросил:

– А почему это вас удивило?

Азеф, стараясь скрыть волнение, улыбнулся:

– Моя слава так велика? – и протянул Коробочкину руку. Пухлая ладонь осталась висеть в воздухе.

Коробочкин сжал губы, подбоченился и вдруг нервным срывающимся голосом крикнул:

– Товарищи студенты! Знаете ли вы, что этот самый Азеф, – ткнул пальцем тому чуть не в глаз, – гнусный предатель? Именно он донес на группу социалистов в Ростове-на-Дону, именно он регулярно извещает Департамент полиции обо всем, что у вас происходит.

Все, крайне озадаченные, закивали согласно головами:

– Это было! Но откуда такие сведения у вас?

Коробочкин гневно продолжал:

– Вы думаете, что Азеф – друг? Вы ошибаетесь! Это законченный негодяй, потому что он фискал.

Наступила тяжелая тишина. Азеф нервно сглотнул, прохрипел что-то невнятное, зато Меерович стальным тоном повторил:

– Сударь, я интересуюсь знать: откуда у вас такие сведения? Назовите источник, или вам придется отвечать за клевету.

Коробочкин сквозь нервические слезы выдавил:

– Простите, но я не могу вам сказать… Я дал слово… Но это сообщил очень осведомленный человек, это правда – Азеф доносчик.

Теперь все вопросительно глядели на Азефа. И он сказал:

– Молодой человек, здесь принято грызть гранит науки, а не ногти!

После секундной паузы молодые революционеры разразились громовым хохотом, который, едва начав стихать, вдруг возобновлялся с новой силой. Меерович, держась за живот, едва не катался по полу:

– Ох, умру от смеха! Приехал сюда грызть ногти! Уф!.