Античные возлюбленные

Боги лежали на шикарных кушетках, в окружении подушек, фруктов и вина. Между ними балансировали хрупкие девушки в легких одеяниях в восточном стиле. Полуобнаженные, с расшитыми почти прозрачными топами и штанами, они как наложницы в гареме, обслуживающие господ. Фигуры истинных красавиц походили на неземные творения, будто какой-то искусный мастер вылил их тела из мрамора и молока.

Шихайри лениво разговаривали, пили вино и наслаждались жизнью. В каждом их движении скользила грация, величие личностей, познавших власть.

При каждом из господ сидела Рихша. Девочки, хрупкие и невинные. Девушки, уверенные, но ранимые. Женщины, гордые и опасные. Только при одной сидел мальчик. Но он был почти ребенком. Лет двенадцать от силы. Хозяйка лениво поглаживала его затылок, как кошка, знающая, что добыча от нее все равно не сбежит.

При виде нас один из господ даже приподнялся. В глазах промелькнули вспышки гнева, страха и еще чего-то, что понять я не смогла. Напряжение в его плечах ощущалось также явно, как и у Аида. Только если мой шеф был сосредоточен, в привычной ему манере, как и на многих других совещаниях, когда ему просто нужно быть ко всему готовым, но без страхов или опасений, то другой Шихайри определенно чувствовал себя загнанным в ловушку зверем, которому приходится храбриться лишь из-за присутствия здесь собратьев, иначе он давно бы сбежал.

– Да вот решил заглянуть к тебе, братец. Давно с родней не виделся.

– Да… давно…

– Ты вот скажи мне, дорогой Зевс, как так выходит, что мою Рихшу у меня из под носа пытаются украсть? Разве это дело, если каждый встречный будет покушаться на собственность Валейши?

– Что ты такое говоришь? Да, я слышал, что мы пропустили появление новой Рихши. Ее как раз заметили при одном из храмов Греции. Но знака принадлежности никто не видел! Как и полагается, мы хотели проводить ее на аукцион, где достойный Шихайри получил бы ее в услужении.

– Ну разумеется! Твоя патриотичность и законопослушание всегда были на высоте! Что же, если появится смельчак, желающий оспорить мое по праву, я выслушаю наглеца. Даже не убью. В первые десять минут.

– Ты забываешься!

– Это ты забываешься, брат! – Голос в один миг стал жестче, холоднее.