По всем частотам. Сборник

– А трёхсотых протащить там можно будет? – первым делом спрашивает Николаев.

– Прота?щите, – уверенно киваю я. – А мне оставьте автомат и пару магазинов. Прикрою.

– Ты чего, ополоумел?! Я остаюсь! – мигом от такого взъярился старлей, оплеуху закатил – я закачался, а он рычит: – У тебя невеста в Ставрополе! Тебе ещё жить и жить, пр-ридурок!

Выдержал я его взгляд, усмехнулся:

– Это тебе, старлей, жить и жить. Сына хочешь сиротой оставить… за час до рождения? Я остаюсь. Потом уползу, я же тут всё знаю.

Лгу я уверенно.

Не уползу, но Николаеву знать это не стоит.

И снова, как всегда: я не верю, а он – верит. Я говорю, он слушает… Но борется – с собой или со мной, я не понял:

– Ты… придурок! – жалобно. И взглянул мне прямо в глаза, дёрнулся вперёд, будто обнять хочет…

Отпрянули мы одновременно. Словно понял он всё.

Вот так вот, Николаев. Будешь дальше настаивать?

– Ты… – ещё жалобнее. И неловко перекрестился. И вместо споров или ещё чего только вымолвил: – О, Господи…

На этом и кончился спор.

«Идите», – мотнул я головой и отвернулся, твёрдо зная, что бойцы не ослушаются.

Мой выбор, не их – вот и всё, что я им сейчас могу дать.

– Идите! – громче. Мне же страшно, поймите и меня. Но я не отступлю: я сам это просил.

Они медлят, не понимая, борясь с собой.

– Идите… – язык солгать не повернулся, и добавлять, что догоню, я теперь не стал.

Они бы выбрали другое, каждый из них, я знаю. Не ушли бы.

Но сегодня выбираю только я, так что – простите, ребят.

Как ни крути, я – сын русского офицера.

Я люблю этот город, мою вторую родину, правда, люблю, но – я русский. И даже если весь город против вас обернулся – но не я.

Отец погиб, прикрывая Николаева…

Значит, так тому и быть.

…Бойцы собрались, подхватили раненых. Сунул мне Николаев калаш, два неполных магазина к нему – всё, что осталось. И гранату, РГД-5 – чтобы уйти как положено, когда патроны кончатся. «Эфка» лучше была бы, ну да мне и такой хватит.

Спасибо, Николаев. Я затем и здесь.

Спустились под землю, я снова повторил им маршрут, вручил незнакомому мне сержанту – тому самому Гарину, наверное, – свой любимый гвоздодёр. Сжал в руках автомат и залёг у самой поверхности.

Янка в наушниках привычно надрывалась.

Я обернулся напоследок – а Николаев медлит у поворота.

– Иди, – киваю. – В моём углу… узнаете всё, – и добавил про себя: «Только поверьте». Это единственное, о чём я вам не могу сказать.