Крылатое счастье. Дилогия

Замолчала, прикусила губу и ещё тише спросила: – Всё очень плохо, да?

Старичок виновато посмотрел на меня снизу вверх, затем тяжело вздохнул, снова взгляд отвёл.

– Это мы завтра решим. Узнаем пророчества и будет действовать, уже исходя из имеющихся у нас знаний. А сейчас тебе лучше бы поспать.

Он был прав, да… спать не хотелось. Вообще ничего не хотелось. Мне в принципе всё это окончательно переставало нравиться. Потому что одно дело найти дракона и отдать ему артефакт, как бы безумно это ни звучало, и совсем другое впутаться в какие-то там пророчества.

Я понятия не имею, что в них, но уже практически уверена: ничего хорошего.

* * *

– Держи, – раздался утром чей-то смутно знакомый голос и сверху на меня упала стопка каких-то бумаг.

А я, между прочим, ещё даже не проснулась, и получить папкой по животу – не самое приятное, что может случиться.

С трудом сев, я растёрла слипающиеся глаза, потому что ночью опять практически не спала, глянула в окно, на котором была тёмная дымка, потом на севшего на край моей кровати духа и только после – на бумаги у себя на коленях.

– Что тут? – Сцеживая зевок в кулак, спросила в итоге, потому что совершенно непонятные символы размывались перед глазами.

– Пророчества. Я сначала хотел только последние восемь найти, а потом подумал, что не будут лишними и те, что были до исчезновения Арх-Аира.

Предусмотрительно.

Снова зевнув, я уткнулась взглядом в ряды крупных, но всё равно непонятных букв. Посидела, посмотрела на них ещё какое-то время, но всё равно ничего не поняла.

– Ну и что тут написано? – Не сдержала раздражённого вопроса и посмотрела на терпеливо чего-то ожидающего Топтона.

Он ещё подождал, уже не так терпеливо. Забрал у меня из рук бумаги, посмотрел, удовлетворённо кивнул, вернул мне на колени, одеялом вязаным укрытые, и снова выжидающе на меня посмотрел.

Я на всякий случай тоже ещё раз взглянула на символы, не поняла совершенно ничего, подняла взгляд на духа.

– Да ты издеваешься, – решил он в итоге.

– Даже не начинала, – призналась искренне.

И бумаги у меня снова забрали, чтобы, разместив уже у себя на коленях, начать выразительное и немного торопливое чтение:

– Священное писание, датированное в ночь седьмого февраля семисот двенадцатого года. В ночь безлунную, когда дитя чужого мира услышит голос мёртвый, пробудится в наследнике древних кровей надежда, да не будет прежним мир его, да начнутся деяния великие.