Одинокая женщина в Женеве

Дождь, дождь, дождь…

– Профессор Моккард говорит, что в Женеве почти всю зиму идут холодные беззвучные дожди, – проговорила, стряхивая пепел в чашку с остатками позавчерашнего кофе.

Фырканье на той стороне провода.

– Милая, при чем тут твой Моккард? Он всего лишь старый зануда-очкарик.

– Он вовсе не зануда, – неожиданно рьяно для самой себя, прервала мать Ольга. – У него великолепное чувство юмора, никто как он не знает русскую литературу, а уж сам язык…

– Да-да, это понятно, но я о другом, – смущенное хихиканье.

– Версо. Жак Версо, – Ольга кивнула, с улыбкой представляя, как мать вот сейчас щурится на сигаретный дым, которым, надо думать, уже заполнилась кухня. – Кстати, именно Моккард организовал мое приглашение на этот юбилей.

– Да-да, я же говорю, что все это понятно и твой Моккард просто душка. Но вопрос о другом: ты там ни с кем интересным не познакомилась?

Странно, но в последней фразе, в самом произнесении слова «интересный», прозвучала едва ли не тревога.

Искусственное покашливание (Ольга вдруг как наяву увидела покрасневшую мать, нервно тыкающую окурком в стеклянное дно пепельницы) и вдруг – сбивающийся, торопливый голос:

– Я так переживаю, что проснулась сегодня в пять утра и еле дождалась десяти, чтоб тебе позвонить.

Нервный смешок. Бедная мама. Ольга вздохнула – как все это близко и печально-похоже: серое утро, серый дождь, серая жизнь.

– Увы, мама, я ни с кем не познакомилась. Как была, так и осталась – одинокая женщина в Женеве…

(Последняя фраза, почти буквально повторенная в письме таинственной незнакомки, каких-то несколько минут позже заставит ее сердце удивленно екнуть…)

Серое утро продолжалось. Отбросив трубку в сторону, Ольга побрела на кухню, где, безостановочно зевая, заправила кофеварку, поставила на плиту, а сама присела у окна, ни о чем конкретно не думая, бессмысленно глядя на громадные деревья с надгробными плитами у своих корней, рассеянно размышляя о Женеве, вчерашнем юбилее Версо, о маме, о себе и об их общем одиночестве.

Сколько себя помнила – мать всегда была одна. Некрасивая худая женщина, тихо и незаметно трудящаяся театральным костюмером.