Год хорошего Кощея

Когда она в очередной раз свалилась, царевич произнес, стараясь скрыть раздражение:

– Я тебе так скажу, Яга… Вас, погань басурманскую, давно надо бы прищучить, чтобы всякий хороший человек мог спокойно по лесу проехать… Чего ты копаешься? Эй, Кузьма, помоги-ка ей, а то мы так до ночи никуда не доберемся…

Пока стремянной слезал с коня, царский сын продолжал разглагольствовать:

– Мне, бабка, всё недосуг было навести на Руси порядок. А тут проснулся давеча и думаю: пора мне, добру молодцу, всю нечисть извести…

Мешок, привязанный к седлу сзади, зашевелился и издал жалобное мяуканье.

Царевич хлопнул по нему вышитой рукавицей и сказал сурово:

– Заткнись, блохастый, а то шею сверну!

Василиса уже встала на ноги, обернулась и произнесла с горькой иронией:

– Смотрю, сердце у тебя, царевич, жалостливое, к чужой беде отзывчивое.

– А тож… Да ты, баба Яга, меня не боись. Я тебе слово молодецкое дал: ты мне поможешь, а я тебе… жизнь оставлю, – он сделал нетерпеливое движение рукой, приказывая ей двигаться.

 – Что избушку твою спалил, ты за то не обессудь, сама виновата. Я ж тебя просил: давай, бабуля, по-хорошему.

– Это ты по-хорошему, Прохор Васильевич, мне входную дверь выбил? – недобро глянула в его сторону Василиса.

– Я что тебе, сморчку-переростку, кланяться должен? – царевич захватил рукавицей с еловой ветки снежок и приложил его к синяку на скуле. – Мне можно с пинка двери открывать. Я – царский сын… Чай, не каждый день к тебе в избушку такой сокол, как я, залетает.

Так что сама виновата… Смотри, как твоя Метла нам рожи разрисовала. Глаз совсем заплыл! Кузьме-то можно, он – холоп. А мне с таким синячищем как людям добрым показаться?

– Ага… это… – встрял Кузьма потирая разбитую переносицу.

– Хорошо, что я твою очумелую Метёлку горящим поленом в чулан загнал, да дверцу подпер.

Баба через плечо бросила на него взгляд, полный невыносимой, тоскливой муки.

– Что зыркаешь? Была бы ты с уважением к гостям, все было бы иначе… Так что радуйся, что сама – жива, да и котейку твоего мы спасли!

Из седельного мешка снова донеслись жалобные звуки.

– Эй, кто там мявкает? – нахмурился царевич. – Заткни пасть, хвостатый. Я, богатырь русский, на одну ладошку тебя положу, другой – прихлопну… Живи потом с рёбрами переломанными.

Кузьма, который на своей кобылке ехал позади всех, внезапно вздрогнул. Ему почудилось, будто бы что-то быстрое и юркое мелькнуло за деревьями в стороне. Стремянной насторожился.