Охота на Горностая

– Тот спятивший тёмный, которого Великие Дома ищут по всему миру?

– Не спятивший тёмный, а их первый князь, – медленно, словно нехотя, ответил Винсент. – Величайший воин и стратег, сумевший победить асуров в самой страшной войне, когда-либо сотрясавшей Вселенную. Ярга вернулся и намерен получить обратно трон, принадлежащий ему по праву – трон властителя Земли.

– Землёй чуды правили! – не сдержался юноша.

– Это было потом, – спокойно парировал Шарге.

– Но это было! А значит, великий магистр имеет не меньше прав на престол, чем Ярга.

Патриотическое заявление вызвало добрую улыбку и почти дружеское предложение:

– Так пусть попробует его взять.

И Рикки осёкся.

– Что?

– То, что слышал, малыш: пусть Франц де Гир попробует вернуть Ордену власть над планетой, и я первым встану под его знамя, – спокойно произнёс Винсент. – Не может? Не хочет? Боится? В таком случае извини за то, что мне нравится амбициозный нав, а не трусливый Франц.

– И ради развлечения вы заключили сделку с врагом Ордена?

Юный Горностай и в самом деле не понимал, что попадает абсолютно во все расставленные Шарге ловушки.

– Молодость, молодость, молодость… – вздохнул старик. – А кто позаботится о чуди, если Ярга победит? На тот случай, если ты плохо учился в школе, напоминаю: навам уже доводилось вырезать целые расы, и я не хочу, чтобы моя чудь осталась лишь в учебниках истории.

– У него не получится победить! – отрывисто бросил Феллоу.

– А вдруг?

– И что тогда?

– Тогда я возглавлю тех рыцарей, которые примут власть Ярги, – сообщил Винсент. – Первый князь доверяет мне… Ну, насколько он вообще кому-либо доверяет, и я стану гарантом верности Ордена.

– Станете маленьким фюрером маленькой семьи в большой империи навов?

– Я спасу тех, кто захочет спастись.

– Не лгите мне.

– Мне нет никакого смысла и никакой пользы лгать тебе, малыш, я рассказываю, как есть. – Шарге грустно улыбнулся. – Мне не нужна власть. Я хочу… – И грусть на краткое мгновение сменилась болью. Дикой, совершенно невозможной болью, которую Горностай разглядел в глазах старика. Болью старой, но не стёршейся, продолжающей пылать, но главное – сжигать Винсента изнутри. Болью, которая поддерживала в нём жизнь. – Когда-то у меня был сын.