Николай и медведь. Небылица

Добряков взял паузу, оглядел столы, у большинства гостей в бокалах было вино, посмотрев на соседа, понизив голос, спросил почти шепотом:

– Простите, не составите мне компанию? Я человек приезжий, разрешите угостить вас.

Мужчина улыбнулся. Посмотрел на спутницу, она качнула головой и бархатно произнесла:

– Пожалуй, это будет мило с вашей стороны.

– Прошу, выбирайте, – переложил на нее ответственность Николай.

Девушка подняла глаза на официанта и ласково сказала:

– Петер Мертес Нахтгольд Бееренауслезе.

Официант растворился.

– Альфред, – привстал мужчина, – рад знакомству. Разрешите представить – Луиза.

Луиза протянула руку и улыбнулась.

– Очень рад. Николай, – представился Добряков.

– Вы из губернии? – поинтересовалась Луиза.

– Я проездом из столицы.

– Ого как, – удивился Альфред, – что в столице?

– А что вас интересует? – решил смягчить беседу Николай, потому что на языке у него вертелось сказать: «Роскошь и смерть».

– В целом. Процветаем?

– Вполне умерено.

Рост падения не заметен.

– Альф, будет, – Луиза одернула спутника и засмеялась.

Принесли вина. Официант ловко налил и удалился. На сцену в дальнем углу зала вышел мужчина средних лет. Он опирался на красивую трость не для красоты, он заметно прихрамывал.

– Уважаемая публика, – привлек он внимание, – дамы и господа. Рад представить вам прекраснейшую даму, известную поэтессу, ловца рифм и пленительницу звуков, неподражаемую ЕЕ. Аплодисменты, господа, не жалейте ладошки.

Раздались дружные аплодисменты, Николай тоже похлопал.

– Я, ваш любимый импресарио, обещал привезти модного французского шансонье, но простите меня, его пока нет. А есть великолепная и родная ЕЕ. Прошу любить, она исполнит стихи и песни, аккомпанируя себе на гитаре. Ах, красавица. Встречайте, – и захлопал в ладоши, пятясь задом со сцены.

Невысокая, стройная девушка с открытыми и восторженными глазками вышла на сцену. Вид ее был романтическим, платье нежного розового цвета в тонкую полоску подчеркивала цвет ее румяных щек, лента в волосах гармонировала с цветом глаз, а улыбка обещала всем любви.

Она села на краешек стула, взяла гитару, глянула в зал и начала читать стихи. Это была девчачья ерунда про любовь. Рифм «кровь-морковь» не было, но все остальные чувства она размазала тонким слоем. Добряков терпеть не любил стишков в исполнении томных барышень из учительского института. Пела она слабо, голосок ее был ровным и плоским.