Врата вечности

– Оставь нас, – приказал Джеррик надзирателю, который, шумно сопя, переминался с ноги на ногу за его спиной. – Но никуда не уходи, будь за дверью. Войдешь, как только я позову.

Гэйл, что-то буркнув в ответ, вышел. Глухо лязгнула, закрываясь, дверь.

– Узнаю тебя, Джеррик, – с издевкой произнес Филипп, открывая глаза. – Semper idem. Всегда одно и то же. Предусмотрительность, предусмотрительность и еще раз предусмотрительность. Только одного ты не учел.

– И что же, мой мальчик? – спросил Джеррик. Неожиданно для себя самого он был рад видеть Филиппа.

– Что если я захочу отомстить, то едва ли увалень Гэйл поспеет на помощь, как ты ни кричи, – улыбнулся Филипп. – С твоей стороны было крайне неосмотрительно заходить одному в камеру к тому, кого ты когда-то предал. И кому уже нечего терять.

– Кроме жизни, – не сумев скрыть легкой дрожи в голосе, напомнил Джеррик.

– Vita sine libertate nihil, – перестав улыбаться, ответил Филипп. – Жизнь без свободы ничто.

Глава 7

Филипп поднялся с ложа, расправил свои могучие крылья и стал похож на огромную черную птицу. Тело рарога искрилось, жесткие, похожие на оперение, волосы, которыми оно было покрыто сверху донизу, сияли, будто покрытые фосфором, из полуоткрытого рта вырывались языки пламени. Он был красив и ужасен одновременно.

Но Джеррик, невольно любуясь рарогом, уже не боялся его.

– Неужели ты винишь в своих бедах меня, мой мальчик? – спросил он с укоризной.

– А кого же еще? – с удивлением воззрился на него рарог. – Не этого же дурака-домового Гэйла. Он хотя бы не забывает кормить меня. И за это я могу быть ему благодарен. Причем ключевое слово в моей фразе – не забывает. А ты не только предал меня, но и забыл на долгие годы.

Если рарог рассчитывал, что Джеррик испытает угрызения совести, то он ошибся.

– Вот она, черная неблагодарность! Но ты забыл, мой мальчик, кое о чем, прежде чем выносить приговор. Audiatur et altera pars. Следует выслушать и противную сторону.

– Benedicite! – с насмешкой произнес Филипп. – В добрый час! Но только будь краток. Я не расположен слушать длинные и запутанные, а, главное, лживые объяснения. В этом отношении я похож на жителей древней Лаконии.