Пагубная любовь

До того убранство здесь было красивым и выставлено со вкусом, что Рудалёв подумал про себя: «И как же это профессор смог накопить на все эти богатства? Наверное врут у нас, когда говорят, что преподавателям платят гроши».

Глава 3

Из окон уже давно не бился луч светила, закрытого за тесьмой сонного вечера. Дальний небосвод отливался марципановым отблеском. Павел Николаевич всё продолжал свой курс, изъясняя весь свой сорокалетний научный опыт. Он начал с разговора про вентральный участок, а после перекинулся на систему работы продолговатого мозга, на строение полушарий мозга, на их асимметрию, на особенности патологии при нарушении тех или иных отделов и прочее и прочее.

Словом, он напоминал композитора, согласившегося по запросу сыграть одну свою короткую партитуру, по итогу игравший всю пьесу: от начала до конца. И Рудалёв был вовсе не против слушать эту игру одного музыканта. Иногда мысленно он прерывался и снова осматривал комнату хозяина, вглядываясь в углы, так что по возвращению в разговор застигал того за речами о Лурии или гении Павлове. В какой-то момент Рудалёв позволил себе перебить профессора, чтобы высказать своё мнение о предмете разговора.

– Однако Павел Николаевич, – прервал он его, когда зашла речь о невозможности регенерации нейронов, – я вынужден с вами не согласиться. Напротив, я читал новые статьи и в них чётко говорится о возможности нейрогенеза у человека. Причём речь шла не только о глии и миелине, но и всецелом восстановлении синапсов и аксонов с дендритами.

– Ну что же, это вполне возможно, вы вполне правы, – покрутился в кресле профессор, стараясь со своей присущей добротой не настаивать, чтобы не задеть собеседника. – Наверное такие данные получили совсем недавно, ведь у нас наука, слава Богу, не стоит на месте. Всё пройдётся. Боже мой! – воскликнул он, посмотрев на часы, – уже девятый час. Не желаете пройти и попить чайку?

– Вполне можно, профессор.

И они встали и прошли в столовую. Распахнув две бледные двери, они вошли в кухонное помещение, в центре которого занимал главное место длинный дубовый стол, покрытый белоснежной скатертью.

На поверхности стола расположились фарфоровые чашки и тарелки с мелкими высеченными узорами.

– Прошу, садитесь тут, – указал Павел Николаевич на стул, стоящий прямо напротив входа. – Я сейчас попрошу нам принести чаю с угощеньями.

Рудалёв охотно сел и очутился за столом, накрытый на десять персон, а значит и по равному количеству тарелок и проборов на нём.