Неуравновешенный

Паника сжирает, но, супротив логике, в одночасье отступает, как только в рядах позади себя замечаю её. Отсюда даже кажется, будто на ней зелёный шарф.

Инстинктивно ступаю назад, к сцене. Удар по почкам и припадочные дрыганья меломанов по правую и левую руку дают понять – я в западне. В полумраке разглядел десятки звёзд фонариков телефонов, на экранах которых сейчас наверняка бледнела от страха моя физиономия. Разглядел операторские аппараты на штативах, жирными чёрными оводами плывущие над нашими головами.

«Не посмеет здесь.

Не посмеет» – заклинаю я, в оцепенении наблюдая, как это дьявольское отродье в человеческой шкуре приближается ко мне.

Мягко отталкивает зрителей, и они слепо повинуются жесту, когда как меня за одну лишь попытку провернуть нечто подобное утрамбуют и бровью не поведут. Уже лупит какая-то школьница, в плечо которой вцепился, как за спасительную соломинку. Нет, всё равно не понимаю! Как они не видят? Не видят этого питона, обвивающего девичью шею? Или гадюку? Скользкую мерзкую тварь, один вид которой кричит о смерти.

Не помня себя, я, точно с табуретки, на одном дыхании выдаю новую выученную молитву. На этот раз с обращением непосредственно к Нему. Ибо Он – последний, на кого уповаю. Вопреки опасениям, мне худо не сделалось. Да и мучительница моя (проклятие!) нисколько не пугается. Разражается хохотом. Такой мелодичной перебранкой звуков барабанят земляные комья по крышке гроба. Шипящий змей, сверкнув клыками, кидается мне в лицо. Невредимый, нетронутый, рефлекторно зажмуриваюсь, падая навзничь.

Глупая шутка. Всегда срабатывает.

Бьюсь позвоночником о деревянный брус. Раскинутые в стороны руки тут же сводит в неудобном положении. Расслабляю, а они повисают, туго обмотанные цепями по запястьям. Мышцы плеч заныли незамедлительно. Но слезу вышибла даже не боль, а осознание. Вот же я, недооценённый, злой судьбой пережёванный, снова здесь – у истоков Вселенной. На вершине мироздания. Меня пронзают миллиарды ветров, выдохов Его. Бескрайность, широта добродетели Его, за края ниточками привязана к моим пальцам.

Пусть я пленён, на троне своём – кукловод. Пусть две звезды выжигают глаза, принося невыносимые страдания, знаю – светлый взор мой обращён к Земле. Сотни, тысячи голосов обрушиваются цунами. Эти разноязычные люди, взывающие, упоминающие, одними словами и помыслами полу-божественную суть мою покусывают и пьют. Муравьями растаскивают по крупицам.

А руки? Руки! И Атлант изнемогал, удерживая небо.