Предначертание

– Так не спасёшься ведь!

– Я?!? – изумился Гурьев. – Ох, Полюшка. Если б так просто спастись можно было – это же просто чудо, да и только. Погубить душу – минутное дело, а вот спасти… Это служба, так уж служба, Полюшка. Да ты ведь и сама знаешь.

– Нельзя ведь человеку без веры-то, – убеждённо сказала Пелагея. – Что за вера у тебя, Яша?

– Экуменист-агностик, – Гурьев наклонил голову набок.

– Книжек ты много слишком читаешь, вот что, – нахмурилась Пелагея.

– Не без этого, – Гурьев улыбнулся, рассматривая её, любуясь откровенно зрелищем её тела.

– И чего уставился? Бабу голую ни разу не видал, что ли?

– Иди сюда, Полюшка, – он потянул Пелагею за руку, прижал к себе, поцеловал в ключицу. – Полюшка моя.

– Полюшка… Мать меня так звала. Угадал-то. Это мне только, или ты всем такой пожар промеж ног зажигаешь, Яшенька? Ох, нехристь ты мой…

* * *

Он ушёл под утро, почти на рассвете, когда Пелагея седьмой сон досматривала. Зашёл в кузню, переоделся, огонь в горне раздул, поковки вчерашние разложил.

К полудню шло дело, когда появилась Пелагея – с узелком и кувшином:

– Здравствуй, дядько Степан. Здравствуй, Яша, – Пелагея остановилась в проёме, словно не решаясь дальше идти. – Я вот, поснедать тебе собрала. Тут морс клюквенный, холодный. Ты поел бы, а то ускакал спозаранку-то.

Гурьев быстро ополоснул лицо, руки, взял у неё еду:

– Спасибо, Полюшка.

– Приходи, как завечереет, – тихо сказала Пелагея, украдкой поглядывая на Тешкова, что нарочито громко и с отсутствующе-озабоченным видом гремел каким-то инструментом. – Придёшь?

– Приду, Полюшка. Обязательно, – Гурьев улыбнулся и осторожно погладил её по смуглой гладкой щеке. – Не тревожься, голубка, приду я. Приду.

Когда женщина ушла, кузнец вытаращился на Гурьева, будто впервые увидел:

– Ну, парень! Это что же такое делается?! Палашка-то, – это ж завсегда у ей в ногах кувыркались, а тут… Видать, колдун ты почище её-то будешь?!

– Колдовство здесь ни при чём, дядько Степан, – вздохнул Гурьев.

– Вот это самое великое колдовство и есть, – кивнул кузнец.

– Чего ж замуж не берёт её никто? – тоскливо спросил Гурьев. – Она же такая…

– Вот ты и возьми, – сердито сказал Тешков. – Ведьма да нехристь, два сапога – пара.