Киммерийская крепость

– Ваше Величество, – Глокстон уставился на короля так, словно видел впервые.

– Демократия кончилась, Артур. Началась война. Пусть это дойдёт до всех и каждого.

– Конечно, милорд, – на пергаментной коже щёк Глокстона неожиданно расцвёл румянец. Он никак не мог избавиться от навязчивого ощущения, что король не просто воспользовался возникшей ситуацией, а… Нет. Не может быть. – Вы абсолютно правы, сэр.

– Далее. Позвоните сэру Уинстону и скажите, я желаю видеть его немедленно.

– Да, сэр.

– Ваши соображения по поводу смены декораций в разведке я желаю видеть к тому моменту, как Черчилль появится на пороге.

– Я слушаю, сэр.

– Мы не будем воевать с Японией. Никогда. Пусть Рузвельт управляется в одиночку, если ему очень хочется. А что касается леди Рэйчел…

– Да, сэр?

– Ума не приложу, что мы станем делать, когда она уедет.

– Уедет?! – удивился Глокстон. Удивился так, что, против обыкновения, вовсе не потрудился этого скрыть. – Прошу прощения, сэр. Уедет – куда?!

– То есть как это – «куда»? В Россию, разумеется.

– Сэр, я вас не совсем понимаю, – осторожно наклонил голову вперёд Глокстон.

– Что же тут непонятного, Артур? Вы же видите – она держится из последних сил. У меня разрывается сердце, когда я на неё смотрю. Конечно, она уедет. Что?

– Я полагал, этот молодой человек вернётся в Лондон, – поправляя и без того безупречно повязанный галстук-бабочку, проговорил Глокстон. – Леди Рэйчел – в Россию? Это просто невозможно. Если он действительно любит её, он просто обязан вернуться.

– Вы совершенно не понимаете русских, мой дорогой друг, – Эдуард, резко запрокинув голову, выпустил в потолок густое облачко желтоватого дыма и весело подмигнул Глокстону.

Сталиноморск. 28 августа 1940

Гурьев будто очнулся и снова посмотрел на девушку:

– Что?

– Почему она не с вами?

– Потому что это невозможно.

– Вы давно с ней виделись?

– Давно. Очень давно. Она не здесь, Даша. Далеко отсюда.

– Я знаю, – нетерпеливо сказала девушка, сердито сводя вместе выгоревшие на солнце брови.

Он чувствовал – интуицией, которая практически никогда не подводила его – до тянущей пустоты в желудке чувствовал, насколько важен его ответ. Не правильный ответ – правдивый. Честный. Как на духу. Он не знал, почему и зачем. Но ощущал необходимость этого разговора с предельной, пугающей ясностью, неотвратимой, как восход солнца.