Салфур: Тайны Запретного Леса

Я сам знаю, что это не по-людски. Жестоко. И у тебя же там это… Ну, сам понимаешь, – круглолицый толстяк будто пережевывал слова, стараясь не вызвать в своем попутчике праведного гнева, но давалось ему это с большим трудом.

– Еще одно слово и я задушу тебя прямо здесь! – выпалил Курт, хлопнув Дэрела по шапке.

Та, кружась на осеннем ветру, слетела в грязную вязкую лужицу, оставленную проливным дождем.

– Черт! Она стоила мне целую руту, – буркнул себе под нос Дэр, закусив вздутые, словно у верблюда, обветренные губы.

– Нула вряд ли до тебя доберется, идиот, – с мрачным видом прошептал Курт, презрительно прищурив миндалевидные глаза, – потому что твое надоедливое бормотание с большой вероятностью может привлечь местных обитателей, которым чья-то жирная тушка придется явно по вкусу.

Дэр сглотнул накопившуюся от леденящего ужаса густую слюну – его попутчик был прав. Чем глубже въезжала скрипучая телега в лесную чащу, тем более мрачным и враждебным казалось путникам окружение, тем плотнее смыкались раскидистые кроны, закрывая собой далекое мерцание тускнеющих звезд, тем туманнее становилась извилистая дорога, ведущая к дому.

Когда ворон в очередной раз пролетел над лысеющей головой Дэра, зловеще крича, будто стервятник над зловонным трупом, возница не выдержал и, осадил испуганную лошадь. Воз, прежде чем остановиться, со скрипом подпрыгнул.

– Что ты делаешь, черт тебя дери?! – возмутился Курт, подскочив от неожиданной остановки.

– Давай оставим их здесь, Курт. Зачем заезжать так глубоко? – Дэр испуганно таращился в лесную темень.

– Затем, дурья твоя башка, что Брат Каллет так велел. Можешь ты за судьбу деревни побеспокоиться так, как беспокоишься за свою жалкую шкуру?

– Кто бы говорил! Ты за свою собственную до… – начал было толстяк, но товарищ внезапно отвесил ему звонкую пощечину, и на и без того красном лице остался четкий отпечаток длинной мозолистой ладони.

– Не смей о ней говорить, Дэр! Сам знаешь, все это во благо деревни, – Курт неожиданно резко смягчился и его сморщенное худое лицо вытянулось еще сильнее, приняв форму вяленого баклажана, а в водянисто-голубых глазах засияли влажные капли, будто на давно увядшем цветке заблестела утренняя роса.