Союз нерушимый…

Девочку это устроило.

– Где ты был сегодня в девять ноль-ноль? – повернулся я к снайперу.

– Ложился спать, – округлил глаза от удивления Вьюнов.

– Это правда? – уточнил я у девочки самым добрым голосом, на который был способен.

– Правда, – кивнула она, пряча глаза.

Значит, интуиция не обманула – и Вьюнов не виноват.

– А папа всё это время был с тобой? – вопрос был задан чисто для проформы, но ответ стал полной неожиданностью.

– Нет.

Я удивлённо приподнял брови и взглянул на Вьюнова, который изрядно занервничал.

– Что-о? – посмотрел он на дочь. – Чего ты выдумываешь? Я же лёг с тобой, колыбельную спел.

– Тише! – рыкнул я на него. – Не дави на ребёнка. Где был папа? Он куда-то ходил?

– Да. Лёг. А потом встал и куда-то по- шёл…

– Михаил Алексеевич Вьюнов! – отчеканил я, поднимая пистолет. – Вы арестованы за убийство депутата Золотарёва. Я даю вам пять минут на то, чтобы одеться!

Девочка, услышав металл в моём голосе и увидев напуганного отца, захныкала.

– Но ведь я был с тобой, – дрожащим голосом говорил Вьюнов. – Она маленькая и у неё опухоль! Она может ошибаться. Может, ей приснилось!

– Мы проверим вас на детекторе лжи и всё выясним. А пока… Четыре минуты!

– А жене… можно? – спросил свежеиспечённый арестант, глядя на меня с так хорошо знакомой всем КГБшникам смесью страха и ненависти.

– Мы сообщим сами, – буркнул я и кивнул на пистолет. – И помни. Без глупостей. Снайпер… – я вызвал Палыча и кратко пересказал ему случившееся.

– Хорошо, – сказал он. – Обыск на подходе, «воронок» тоже. Можешь ехать домой. Хороших выходных.

2

Пик. Пик. Пик. Пи-ик.

– Московское время – девять часов, – произнёс диктор, тщательно копировавший интонации Левитана. Стена-экран включилась, зазвучала старинная мелодия заставки – хорошо всем известный фрагмент из «Подмосковных вечеров».

Я негромко выругался и запустил подушкой прямо в изображение ярко освещённого солнцем Кремля.

– Солнце красит нежным светом… – не обратив внимания на мой бунт, захрипела и затрещала древняя аудиозапись.

Какой-то высоколобый учёный выяснил, что поздние пробуждения вызывают лень, апатию и, как следствие, тоску из-за того, что жизнь проходит мимо. Такие чувства были свойственны лишь зажравшейся довоенной буржуазии и советскому человеку были не нужны. Наш человек должен быть весел, жизнерадостен, как фокстерьер, и постоянно чем-то занят – не то не дай бог начнёт думать.