Химиосити

– Да.

– Видишь жирдяя? Это поэт местный. Наглая нищебродская рожа. Сегодня пришёл.

– И что?

– Говно, говорит, у тебя, Ззз, заведение.

– Заикаетесь что ли?

– Нет, это меня так зовут – Ззз.

– Бывает.

– Что – бывает? Готов называть меня Захариэллой Заде? Здо?мпшир?

– Мне всё равно. Я ухожу.

– Да что за народ пошёл! Слово не вставить.

– Вставляйте.

– Так вот поэт этот… Заведение твоё, говорит – мрак, запустение и вчерашний день. Не отвечает требованиям момента, – старушка выбралась из-за конторки и подошла к К.

Мундштук она держала как смычок. Женщина недобро покосилась на увальня, – Но, говорит, я тебе помогу. Я тебе, значит, такую рекламную кампанию заряжу – в стихах, во! – что у тебя отбоя от клиентов не будет. Замучаешься прибыль считать. Я тебе, говорит, сделаю реп… реб… что-то там, короче, про рёбра…

– Ребрендинг.

– Да. Но ты меня сначала накорми как следует. Я на голодный желудок творить не могу.

– И?

– Весь день жрал в три горла! Все запасы мне стрескал.

А потом заснул и с тех пор дрыхнет – не растолкаешь.

– Я бы посочувствовал, да спать хочу. И есть. Короче, пошёл я искать ночлег.

– Да погоди. Пущу на постой. Только выставь на улицу эту свинью. Пожалуйста. Сил нет эту харю видеть. Чёрт с ней, с рекламной кампанией.

– А где вышибалы?

– Смену закончили и спят. Нашего брата сверх нормы хрен заставишь работать.

– Вашего брата, – зевнул К. – Подержите.

Он сунул старухе свой видавший виды чемодан и внимательно посмотрел на храпевшую тушу.

Спиной поэт опирался на стену, одну ногу в оранжевом сапоге свесил с лавки, а руку положил на стол, где громоздились пустые тарелки, фарфоровый чайник и недопитые стаканы.

Короче, мужик храпел, а на столе мухе негде было сесть. Просто гора грязной посуды!

На пощёчину толстяк, считай, и не отреагировал – только всхрапнул. Тогда К. заглянул в чайник и обнаружил только сухую заварку. Зато стакан с трубочкой был наполовину полон – то ли морсом, то ли компотом. Эту розовую жижу мужчина не думая выплеснул в толстую наглую рожу.

Но увалень всё равно не проснулся – видимо, поэтов не тревожат мелкие бытовые неудобства. Особенно когда они с полным брюхом.

К. хмыкнул, взял со стола грязную вилку и воткнул в руку толстяка. Ту, что покоилась на столе.

Старуха вздрогнула.

Действие возымело эффект – поэт заверещал, вскочил и вытаращил заплывшие свиные глазки с розовыми ободками век.

– Проваливай, – сказал К. и снова зевнул.