Как красный муравей стал черным

Когда женщина ухватилась за луковицу, к ней тут же потянулись и другие проклятые, но она закричала на них: «Пустите, это мое!» И тут же веревка порвалась, и женщина с зажатой в руке луковицей сорвалась обратно… в рай. Божественная милость не знает границ! Помни об этом.

– Я вас услышал. Попробую еще раз встреться с гражданкой Сучьевой, отец мой. Возможно, эта действительно добрая женщина, и она достойна лучшей участи.

– Спасибо, мои пчелки. Вы хорошо поработали и собрали много нектара, – Создатель погладил по голове подошедшую Мать Терезу и перекрестил бедного Лазаря, который благодарно замычал в ответ.

И Создатель подал Искариотову листок с адресом на Петроградской стороне.

Плагиатор Шек

– Дорогой Уильям, все готово к вашему возвращению, – доктор Глеб Пифагорский отхлебнул из бокала черное, как деготь, вино и поправил пояс халата, стараясь прикрыть огромный живот.

– Спасибо, любезный, как будто ничего не забыл, – и Шекспир похлопал себя по карманам. Впрочем, самый ценный груз лежал перед ним на приборной панели машины времени. И великий драматург погладил ладонью серебристую телячью кожу блокнота для деловых записей.

– Сверим часы и временную карту… Вы приземляетесь 27 апреля 1600 года в южном Лондоне…

– Поближе к театру «Глобус», если это не затруднит ваших слуг!

– Конечно, Уилли, – захохотал Пифагорский и, вынув левую ногу из шлепанца, почесал ступней правую икру, размерами которой мог бы гордиться лучший боров Фредди Куряки, заносчивого соседа Шекспира.

– Боже мой, через какие-нибудь полчаса я вернусь в добрую старую Англию, – подумал великий драматург, – впрочем, отбросим сентиментальность.

Когда лицо весельчака Пифагорского скрылось в розоватой временной дымке, а сенсорный летоисчислитель, стилизованный под старинные арифмометры лондонских такси времен Георга VI, неторопливо защелкал, отбросив назад XXI век и начиная пересчитывать по убывающей XX, Шекспир открыл свои записи.

Итак, «Укрощение строптивой» в постановке какого-то дилетанта Питера Брука. Мало того, что комната на сцене была затянута некрашеным холстом, так еще и люди носили одежду из грубо выделанной кожи мехом наружу. Так никто не оформлял дома и никто не одевался в его время.