Затерянный мир

Он посмотрел на Петра Ивановича взглядом Кашпировского и произнес:

– Вылазь, слушать буду.

Петр Иванович охотно подставил под трубку свое мерзкое тело. Врач брезгливо сорвал с шеи больного компресс и приказал:

– Сменить.

– Слушаюсь,– отрапортовал Петр Иванович и спросил:

– Дышать?

– Не обязательно,– ответил доктор, без особого энтузиазма прислушивавшийся к Петькиным вздохам. Потом произнес:

– Хватит,– и добавил,– все ясно, не жилец!

Тут Рожок, с рожи которого не сходила довольная ухмылка, резко побледнел:

– Как?

– А вот так, не жилец! Гроб заказывать надо.

– Ой… Ой-ей-ей! – взвизгнул Петр Иванович, зарываясь лицом в подушку,– что же делать?

– Да уж ничего не сделаешь, – проговорил врач степенно, машинально вытягивая из Петькиного сундучка разноцветные бутылочки. Взгляд его остановился на одной черной баночке и он ухмыляясь отставил ее в сторонку.

– Пятьдесят,– произнес доктор, выдержав классическую паузу, которой позавидовал бы сам Станиславский.

– Что?

– Пятьдесят! – твердо повторил врач.

– И я буду жить?

– Возможно,– цинично заключил доктор,– и в следующий раз, когда надо будет больничный получить, не фиг на дом вызывать, чай не принц, а по нечетным ко мне, 31-й кабинет. Ясно?

– Так я буду жить?

– Будешь,– кивнул доктор утвердительно.

Петька тоже кивнул, губой дернул и полез в комод за деньгами, ляжками голыми светя. Доктор не спеша заполнил больничный, встал и уходя спросил:

– А там в сундучке, твои лекарства?

– Мои,– гордо ответил учитель рисования.

– Пей! – назидательно произнес врач и добавил,– особенно это! – и указал на черную баночку, на которой неровным рожковым почерком было выведено: «Крысиный яд».

Оказавшись на улице, Ярослав Иванович Пасенков, отклеил бороду, выбросил докторскую шапочку и задумчиво напевая про насупленные бровки зашагал в сторону магазина. День удался.

А Петр Иванович проспав с полчаса, очнулся в прекрасном настроении и рученьки его потянулись к оставленному доктором больничному листу.

Если врач пришел к тебе,

С толстой сумкой на ремне,

Заглуши невольный стон,

А то насупит бровки он.

Стихи были корявые, пасенковские, но Петру Ивановичу не удалось заглушить невольный стон, после прочтения.