Затерянный мир

– Та про милицию…

– О, я такие люблю… – обрадовался барыга,– а убийства есть?

–Тыща!

– Это плохо,– нахмурился Якорь,– я про убийства не люблю, а изнасилования есть?

– И такое имеется! – многозначительно осклабился карлик, и про себя подумал: «Ага!»

– И это плохо,– совсем расстроился Володя,– я такое не люблю читать, и ты не читай никогда, потому что маньяком станешь, понял? Я вот про суды люблю читать, все описания там, кто адвокат, кто прокурор, сколько дали кому, а у тебя, барахло, а не книжка.

Якорь сплюнул и пошел своей дорогой.

Повстречался ему Коля Маленко, маляр и балабол.

– Здравствуй, карличек! – поздоровался Николай.

–Привет штукатурам! Как успехи?

– Ой, карличек, и не говори,– Коля поставил на землю ведро с кисточками и присел на него,– великий мастер за кисточками ходил, курва! У тебя, кстати, полтинничка нету?

– Нету,– ответил Буцефал,– у меня книжка есть про маньяков.

Коля кивнул:

– Слыхал, это которые великие мастера людей насильничать.

– Как на Пасху?

– Ага, и на Пасху и на Рождество, и на ракла… – мечтательно закатил глаза Коля.

Карлик внимательно выслушал, а потом предложил:

– Вот, берите и читайте! – и протянул журнал Николаю.

– Ой, нет! – замахал руками тот,– я слепой уже совсем, куда там порнографию эту читать, сам читай на здоровье.

Взял свое ведерко и пошел. Карлик злобно высморкался, уселся на скамейку и стал глядеть на дорогу. Минут через пять мимо пролетел запыхавшийся и вспотевший Петр Иванович Рожок.

– Мужчина! – завопил Буцефал, швыряя на землю журнал,– у вас что-то упало!

Рожок оглянулся и увидел за спиной «Советскую милицию», раскрывшуюся примерно посередине. Он с интересом нагнулся и столкнулся взглядами с хладнокровным убийцей, взиравшим на него с разворота журнала.

– Нееет! – побежал что есть силы домой.

«Совсем Петя плохой стал!» – подбирая журнал с грустью подумал карлик,– «Журналы не читает, тоже мне, интеллигент сраный!»

И думая подобным мрачным образом побрел в противоположную сторону. Брел, брел, и набрел на сидящего по краю тротуара Костю Семенко. Тот сидел на складном брезентовом стульчике, а на земле перед ним возвышались два картонных ящика.